Тихое размеренное дыхание дельфинов убаюкало, Пия погрузилась в дремоту, от которой ее пробудил звук, словно пророкотавший из сна. Когда она открыла глаза и села, лес опять затих и эхо уже растаяло. Река мягко плескала в борт лодки, а звезды над головой превратились в мерцающие булавочные головки, свет их потускнел в сиянии луны.

Потом лодка качнулась, и она поняла, что Фокир тоже проснулся. Приподняв голову, Пия увидела, что он сидит, завернувшись в одеяло. Тогда и она встала и поползла крабом вдоль борта, уселась рядом с ним.

«Что случилось?» — жестом изобразила она вопрос, приподняв брови и чуть склонив голову набок. Он улыбнулся, но не дал прямого ответа, лишь неопределенно повел рукой, показывая на воду. Потом, опустив подбородок на колени, устремил взгляд на остров, где они побывали, сейчас казавшийся тонкой серебряной паутинкой над водой.

Некоторое время они сидели, вместе прислушиваясь к Orcaella, кружащим вокруг лодки. Затем Пия расслышала, как он вполголоса напевает мелодию, рассмеялась и попросила:

— Пой. Громче. Пой.

Пришлось попросить еще несколько раз, прежде чем он запел чуть громче. Мелодия отличалась от той, что звучала накануне, то живая, то задумчивая, она будто отражала настроение Пии, и ее охватило чувство абсолютного умиротворения — вот так сидеть и слушать его голос на фоне ритмичного контрапункта дыхания дельфинов. Что может быть большим счастьем, чем находиться на воде вместе с человеком, которому доверяешь, в этот волшебный час, прислушиваясь к безмятежным звукам, которые издают эти животные?

Они сидели в тишине, и вскоре Пия почувствовала, что Фокир смотрит вовсе не на дальний берег. Может, он дремлет, как часто бывает, даже если люди кажутся бодрствующими? Или глубоко задумался, и разум его силится отыскать почти забытые обрывки воспоминаний из прошлого?

Что он видит, оглядываясь назад? Пия представила хижину, подобную тем, что теснились на окраинах Каннинга, с глинобитными стенами, соломенными крышами и ставнями из плетеного бамбука. Его отец тоже был рыбаком, с такими же длинными жилистыми ногами и руками, с лицом, обожженным солнцем и ветром, а мать — крепкой, но уставшей женщиной, вымотанной ежедневной работой и тасканием на рынок корзин с рыбой и крабами. Много детишек, много товарищей по играм для маленького Фокира, и хотя они были бедны, в жизни их хватало тепла и дружбы, это была семья, похожая на те, о которых рассказывал ей отец, — семья, в которой нужда и лишения делали людей гораздо ближе друг к другу.

Видел ли он свою жену до свадьбы? Ее собственным родителям, вспомнила она, позволили встретиться и поговорить друг с другом, однако в присутствии многочисленной родни, но они-то были горожанами, образованными представителями среднего класса. В деревне, где жил Фокир, наверняка ведь не разрешили бы встречу до брака? Супруги впервые увидели бы друг друга, сидя перед священным огнем, и даже тогда девушка не смела бы поднять глаз, она сидела бы с опущенной головой, пока не наступила ночь и они не легли бок о бок в своей хижине с глиняными стенами. Только тогда она позволила бы себе взглянуть на этого юношу, который стал ее мужчиной, и поблагодарить судьбу за то, что подарила ей мужа молодого, что у него стройные чистые ноги и руки, большие серьезные глаза, — поблагодарить за того, кто мог стать темным божеством ее молитв и снов.

Пия встала и пробралась к своему ложу, которое соорудила на носу лодки. Она улеглась на живот, устремила взгляд на дельфинов. Они по-прежнему плавали в бассейне, хотя прилив был в самом разгаре, — очевидно, это означало, что ночью они предпочитали не охотиться. Оставалось только выяснить, покинут ли они заводь на следующий день, когда опять начнется прилив.

Пия представляла животных, сонно кружащих в заводи, прислушивающихся к эху, разносящемуся по воде, создающих в сознании трехмерные картины — образы, которые лишь они могли расшифровать. Мысль, что так можно воспринимать окружающий мир, всегда ее завораживала, что «видеть» означает также и «говорить» с другими представителями твоего вида, что просто существовать уже значит общаться.

И напротив, какая безмерная дистанция разделяет ее и Фокира. О чем он думает, глядя на залитую лунным светом реку? О лесе, о крабах? Что бы это ни было, она никогда не узнает — и не только потому что у них нет общего языка, но потому что так заведено у человеческих существ, которые, как вид, наделены инструментами, позволяющими отгораживаться друг от друга. Они двое, Фокир и она, запросто могли быть валунами или деревьями, настолько мало они знали друг друга, и не лучше ли в таком случае, честнее, что они не могут разговаривать? Ибо если сравнить это с тем, как эхолокаторы дельфинов отражают мир, речь — всего лишь набор уловок, которые обманом заставляют вас поверить, будто можно увидеть мир глазами другого существа.