Канаи все еще читал в дядином кабинете, когда свет над столом мигнул и погас. Он зажег свечу и тихо сидел, пока затихало тарахтение генератора и облако тишины медленно окутывало остров. Канаи вдруг задумался, почему в английском языке тишина обычно «падает» или «опускается», как будто она занавес или нож. В безмолвии, последовавшем за отключением генератора, не было ничего внезапного, тишина напоминала скорее туман или дымку, медленно наползающую издалека, окутывающую одни звуки и одновременно раскрывающую другие: стрекот цикады, обрывок музыки из далекого радио, уханье совы. Каждый из этих звуков ненадолго заявлял о себе, чтобы вновь исчезнуть в надвигающемся тумане. Именно таким образом иной звук, незнакомый Канаи, проявился на миг, а затем угас. Эхо донеслось по воде из такого далека, что при работающем генераторе его и не расслышать, и тем не менее в нем звучали откровенная властность, мощь и угроза, которые не имели отношения к его громкости. Тихий, с паузами, но всякий раз за мгновением тишины следовал громкий и яростный всплеск тревоги, отмечаемый неистовым лаем со всех концов острова.

Прикрыв за собой дверь, Канаи вышел на крышу и увидел, что пейзаж в своей феноменальной изменчивости претерпел еще одну трансформацию: лунный свет обратил его в серебристый негатив дневного изображения. Теперь темнеющие острова напоминали растекшиеся озера, а вода покрывала землю глянцевой металлической гладью.

— Канаи-бабу?

Обернувшись, он увидел в дверном проеме силуэт женщины, голова ее была покрыта сари.

— Мойна?

— Да.

— Ты слышала… — Он не успел произнести слово, как вновь донесся звук, то же самое невнятное эхо, похожее на грохот далекого поезда, и снова за ним последовал взрыв лая, как будто все собаки острова только и дожидались команды. — Это… — начал было Канаи, но, увидев, как она вздрогнула, оборвал сам себя. — Я не должен произносить это слово, да?

— Да. Его не следует говорить вслух.

— Откуда звук, как думаешь?

— Может быть откуда угодно. Я сидела у себя в комнате, ждала, но потом услышала и больше не могла усидеть на месте.

— Фокир еще не вернулся?

— Нет.

Теперь Канаи понимал, что звериный рев имел непосредственное отношение к ее тревоге.

— Не волнуйся, — попытался он успокоить женщину. — Уверен, Фокир очень осторожен. Он знает, что делать.

— Он? — Злость кипела в ее голосе. — Знай вы его, вы бы так не говорили. Что бы ни делали другие, он все делает наоборот. Другие рыбаки — мой отец, братья, все вообще, — когда ночь застает их на воде, связывают лодки вместе посреди реки, чтобы не оказаться беззащитными, если вдруг на них нападут. Но Фокир так никогда не сделает, он уплывет куда-нибудь один, чтобы ни души рядом не было.

— Но почему?

— Просто вот такой он человек, Канаи-бабу, — вздохнула она. — Ничего не может с собой поделать. Он как ребенок.

Лунный свет блеснул в трех золотых точках на ее лице, еще раз напомнив Канаи о звездах, выстроившихся в созвездие. И хотя ачоль ее укутывал голову, в каждом повороте лица сквозило беспокойство, никак не соответствовавшее чопорной манере носить сари.

— Мойна, скажи, — полушутливо, игривым тоном спросил Канаи, — разве ты не была знакома с Фокиром до того, как выйти за него замуж? Ты что, не знала, что он за человек?

— Да, — отозвалась Мойна, — конечно, знала, Канаи-бабу. Когда его мать умерла, его привез Хорен Наскор. Наша деревня была недалеко от их.

— Ты же умная девушка, Мойна, — продолжал Канаи. — Если ты знала, какой он, зачем выходила за него?

Она улыбнулась, словно сама себе.

— Вы не поймете.

Его уязвила уверенность в ее голосе.

— Я не пойму? — ядовито уточнил он. — Я знаю пять языков, я объездил весь мир. Почему это я не пойму?

Спустив ачоль с головы, она ласково улыбнулась ему.

— Неважно, сколько языков вы знаете. Вы не женщина, и вы совсем не знакомы с ним. Вы не поймете.

Она развернулась и ушла, оставив Канаи стоять в изумлении.