Кушум была родом с ближайшего острова Шатджелиа. Ее отец погиб, собирая хворост в месте, где жителям деревни запрещено было это делать. У него не было разрешения, поэтому мать Кушум не получила никакой компенсации. Оставшись без средств к существованию, она оказалась в такой нищете, что посчитала удачей, когда мужчина из их деревни, землевладелец по имени Дили́п Чо́удху́ри, предложил ей подыскать работу в городе.

Зная, что он уже находил работу для других женщин, мать Кушум не видела причин, почему бы не принять предложение. Оставив Кушум с родственниками, она поехала с Дилипом на поезде в Калькутту. Вернувшись, Дилип сказал Кушум, что ее мать работает прислугой в хорошей семье и скоро пришлет за ней. И вправду, примерно через месяц Дилип явился к Кушум и сообщил, что мать прислала записку, попросила его привезти дочь в Калькутту.

Именно в этот момент Хорен Наскор узнал о планах Дилипа. Хорен работал с отцом Кушум, а еще он счастливым образом оказался дальним родственником Кушум по линии своей жены. Он разыскал девочку и предупредил, что Дилип связан с бандой, торгующей женщинами. Какую работу мог найти этот сутенер для матери Кушум? Она, наверное, застряла в борделе где-нибудь в Сонагачи[49]. А что касается Кушум, она представляла для Дилипа гораздо большую ценность, чем ее мать, — молоденькие девочки вроде нее приносили большие деньги. Если бы Дилип добился своего, девочка оказалась бы или в калькуттском квартале «красных фонарей», или, того хуже, в борделе в Бомбее. Вместо этого Хорен привез Кушум в Лусибари и отдал на попечение Женского союза. Пока не найдется другого решения, о девочке будут заботиться все члены сообщества.

За месяцы, проведенные на Лусибари, Кушум хорошо изучила остров и стала проводником и наставником для Канаи, она рассказывала ему про людей, про их детей и про все, что происходило вокруг, — петушиные бои и пуджи, рождения и смерти. Канаи, в свою очередь, рассказывал ей про школу, друзей и про жизнь в городе. Хотя ему самому эти рассказы казались блеклыми в сравнении с историями Кушум, она слушала с жадным вниманием, время от времени перебивая вопросами.

— Как ты думаешь, мне можно поехать с тобой в город? — как-то раз спросила она. — Я бы хотела увидеть, где ты живешь.

Канаи удивленно замолк. Его поразило, что Кушум вообще задает такие вопросы. Она что, не понимает, как все устроено? Он попробовал представить, как привозит ее в Калькутту, и поежился при мысли о том, каким тоном будет разговаривать с Кушум его мать и какие вопросы начнут задавать соседи. «Это ваша новая джи? Но разве у вас уже нет служанки, которая стирает и подметает? Зачем вам еще и эта?»

— Тебе не понравится Калькутта, — ответил наконец Канаи. — Тебе там будет неуютно.

От Кушум Канаи узнал, что вскоре в Лусибари приедет бродячий театр с представлением «Слава Бон Би́би». Он пару раз слышал на острове об этой истории, но без подробностей. Когда он спросил Кушум, та потрясенно ахнула:

— Ты что, не знаешь истории Бон Биби?

— Нет.

— Но тогда к кому же ты обращаешься, когда тебе страшно?

Не сумев разобраться, какая тут связь, Канаи сменил тему. Но вопрос не давал ему покоя, и чуть позже он спросил Нирмола, что это за история с Бон Биби.

Нирмол легкомысленно отмахнулся:

— Это просто местная сказка. Не морочь себе голову. Заблуждения и предрассудки, только и всего.

— Но все же расскажи мне.

— На этот счет тебе лучше расспросить Хорена. Вот он тебе с радостью расскажет, что Бон Биби правит джунглями, что тигры, крокодилы и прочие животные исполняют ее повеления. Ты не замечал маленькие святилища возле здешних домов? Статуи — это изображения Бон Биби. Казалось бы, в таком месте люди будут более внимательны к подлинным чудесам окружающего мира. Но нет, они предпочитают воображаемые чудеса богов и святых.

— Но расскажи мне эту легенду, — упрашивал Канаи. — О чем она? Что там происходит?

— Да обычная ерунда, — нетерпеливо отмахнулся Нирмол. — Боги, святые, животные, демоны. Неохота время тратить. Лучше сам выясни. Ступай на представление.

Сцену для «Славы Бон Биби» возвели на просторном мейдане Лусибари, между Гамильтон-Хаус и школой. Конструкция была настолько простой, что на ее сооружение ушло меньше дня. Пол — несколько досок — был уложен на козлы и окружен открытыми лесами из бамбуковых шестов. Во время представления на этих шестах вывешивали полотнища расписной ткани. Они служили задником и одновременно ширмой для актеров, чтобы те могли спокойно есть, курить и переодеваться незаметно для зрителей. Несколько больших шипящих газовых ламп освещали сцену, а музыкальное сопровождение обеспечивал кассетный магнитофон с динамиками.

Ночь в Лусибари начиналась, как правило, рано. Свечи и лампы были дороги, ими пользовались как можно реже. Люди ужинали в сумерках, и к тому времени, как опускалась темнота, остров уже затихал, не считая отдельных звериных рыков, разносящихся над водой. По этой причине ночное развлечение было значительным событием, предвкушение которого доставляло не меньше удовольствия, чем само представление. Множество жителей острова, и среди них Канаи с Кушум, бодрствовали допоздна, чтобы попасть на спектакль.

Самый большой сюрприз ожидал Канаи прямо в начале действия. Потому что история богини-тигрицы начиналась не на небесах, не на берегах Ганги, как все знакомые ему мифологические сказания. Вместо этого вступительная сцена разворачивалась в Аравии, и задник был расписан мечетями и минаретами.

Местом действия была Медина, самый священный город в исламе; здесь жил человек по имени Ибрагим, бездетный, но благочестивый мусульманин, который вел суровую жизнь суфийского факира, аскета. Благодаря вмешательству архангела Гавриила Ибрагим стал отцом благословенных близнецов, Бон Биби и Шаха Джо́нго́ли. Когда близнецы достигли совершеннолетия, архангел принес им весть, что они избраны для божественной миссии: они должны отправиться из Аравии в «страну восемнадцати отливов», — чтобы сделать ее пригодной для жизни людей. Итак, избранные Бон Биби и Шах Джонголи пустились в путь к мангровым лесам Бенгалии, облаченные в простые одежды странствующих суфиев.

В джунглях «страны восемнадцати отливов» в те времена царствовал До́ккин Рай, могущественный демон, который властвовал над каждым существом, обитавшим здесь, — каждым животным, гулем[50], призраком и злым духом. К человечеству он питал ненависть, помноженную на ненасытные желания, ибо к удовольствиям, которые доставляла человеческая плоть, он испытывал жажду, не знавшую границ.

И вот однажды Доккин Рай услышал в джунглях странные новые голоса, возвещавшие азан, мусульманский призыв на молитву, так ему стало известно, что Бон Биби и Шах Джонголи явились в его владения. Подняв свои орды, разгневанный демон напал на пришельцев, но лишь для того, чтобы быть разбитым в решающем сражении. Однако, победив, Бон Биби проявила милосердие и решила, что половина страны отливов останется дикой; эту часть леса она оставила Доккину Рай и его ордам демонов. Остальное же провозгласила своим, и вскоре под ее правлением этот некогда непроходимый лесной край стал безопасен для поселенцев-людей. Так был наведен порядок в стране восемнадцати отливов, и две ее половины, дикая и обихоженная, существовали в строгом равновесии. Все было хорошо, пока не вмешалась человеческая жадность и не нарушила этот порядок.

На окраинах страны отливов жил человек по имени Дхо́на, который собрал флот из семи лодок в надежде попытать счастья и сколотить состояние в джунглях. Флот Дхоны уже готов был к отплытию, когда выяснилось, что в команде не хватает ровно одного члена экипажа. Единственным, кто оказался под рукой, был юный парень по имени Ду́ки, «печальный», имя как нельзя более подходящее, ибо этот мальчик вечно был жертвой несчастий — еще в детстве он потерял отца и теперь жил в крайней нищете со своей старой и больной матерью. С величайшей неохотой старуха отпустила сына и на прощанье дала ему последний совет: если попадет в беду, он должен обратиться к Бон Биби — она заступница слабых и мать милосердия для бедняков, она непременно придет к нему на помощь.

Экспедиция отправилась в путь и петляла по рекам страны отливов, пока в конце концов не приплыла к острову под названием Ке́доха́ли Чар. Так случилось, что этот остров попал на территорию Доккина Рай, и, неведомо для моряков, царь демонов уже приготовил для них сюрприз. Едва они вошли в лес, начали происходить странные вещи: они увидели полновесные ульи, свисающие с ветвей, но стоило приблизиться, как ульи исчезали, чтобы появиться вновь на некотором отдалении. Люди не смогли добраться ни до одного, и Дхона впал в отчаяние. Но ночью Доккин Рай явился Дхоне во сне и предложил договор, согласно которому каждый из них сможет выполнить желание другого. Демон хотел получить мальчика, которого привез с собой Дхона, — прошла целая вечность с тех пор, как он мог утолить голод человеческими созданиями, и его терзало желание ощутить вкус плоти Дуки. Взамен он обещал Дхоне богатство, которое и вообразить невозможно, столько добра, сколько тот сможет увезти на своих лодках.

Одержимый жадностью Дхона согласился на сделку, и в тот же миг все лесные создания, демоны и призраки, даже сами пчелы, принялись грузить на суда Дхоны мед и воск. Вскоре лодки были полны и не вмещали больше, и настал черед Дхоны выполнить свою часть сделки. Позвав Дуки, он велел ему сойти на берег и набрать хвороста.

Мальчику ничего не оставалось, как подчиниться, а по возвращении он обнаружил, что худшие его опасения подтвердились: лодки исчезли. И тут, пока он стоял в одиночестве, загнанный в ловушку между рекой и лесом, взгляд его уловил мерцание черного и золотого — его выслеживал тигр, скрывавшийся в зарослях на дальнем берегу, этим животным был не кто иной, как Доккин Рай в обличье тигра. Демон, сотрясая ревом лес, бросился на жертву. При виде огромной туши и громадных брылей, развевающихся на ветру, словно паруса, смертельный ужас охватил душу Дуки. Но, даже теряя сознание, он вспомнил прощальные слова матери и воззвал: «О Мать Милосердия, Бон Биби, спаси меня, приди ко мне!»

Бон Биби была далеко, но в одно мгновение преодолела водные просторы. Она воскресила мальчика, усадив его себе на колени, в то время как ее брат Шах Джонголи жестоко покарал демона. Затем, перенеся Дуки к себе домой, она выходила и вылечила его. А когда юноше пришло время возвращаться домой, отправила его обратно к матери с бесценными сокровищами — медом и воском. Так Бон Биби показала миру, что закон леса состоит в том, что богатые и жадные будут наказаны, а бедные и праведные — вознаграждены.

Канаи ожидал, что ему будет скучно на этом деревенском развлечении, ведь в Калькутте он привык ходить в такие театры, как Академия изящных искусств, и в кинотеатры вроде «Глобуса». Но, к своему огромному удивлению, он был полностью захвачен действием. Страх, который он испытал, когда демон напал на Дуки, был настоящим, хотя в тигре не было ничего убедительного и ясно было видно, что это никакой не зверь, а человек в тигриной маске, одетый в раскрашенную полосатую ткань. Не менее реальными были и слезы радости и благодарности, которые потекли из его глаз, когда рядом с Дуки появилась Бон Биби. И Канаи был не один такой — все зрители плакали, хотя явление Матери Милосердия вовсе не было неожиданным. Напротив, публике пришлось даже поторопить ее, потому что, когда Дуки рухнул без чувств, а тигр готов был сожрать его, актриса задержалась, склонившись над краем сцены, чтобы выплюнуть изо рта большой комок паана. Но развитие сюжета было таким, что ничто, казалось, не имело значения, и задолго до окончания спектакля Канаи понял, что хочет посмотреть его еще раз.

Последнее представление «Славы Бон Биби» стало особым событием, на него приехали люди и с других островов. Собралась гораздо более шумная толпа, чем в остальные дни, и Канаи держался у края площади, наблюдая издалека. К этому времени он знал первую часть спектакля достаточно хорошо, чтобы она ему наскучила. В какой-то момент он задремал, а проснувшись, обнаружил, что сидит рядом с Кушум.

— Что происходит? — прошептал он. — До какого места они добрались?

Ответа не последовало, девочка была настолько зачарована действием, что, казалось, не замечала его присутствия. Ее увлеченность происходящим побудила Канаи глянуть на сцену, и он понял, что проспал дольше, чем предполагал. Действие было в самом разгаре: Дхона и его флотилия приплыли на Кедохали Чар, и вскоре он должен был заключить сделку с демоном.

— Кушум? — шепотом позвал Канаи и, когда она на мгновение обернулась к нему, в сиянии газовых ламп увидел, что девочка кусает губы, а лицо ее залито слезами.

Канаи, на собственном опыте убедившийся, какие чувства может вызвать эта история, не особенно удивился, что она плачет. Но когда Кушум вдруг уткнулась лицом в колени, Канаи понял, что дело не только в спектакле. И потому, не раздумывая, а лишь желая утешить, Канаи протянул руку, намереваясь нащупать ее пальцы. Но там, где он ожидал встретить ладонь, его кулак запутался в складках ее платья. Пальцы отчаянно забились, когда он попытался их высвободить, и, не найдя пути на волю, наткнулись на нечто мягкое и теплое. Шок, вызванный этим прикосновением, поразил обоих, как электрический разряд.

Подавив крик, она вскочила на ноги и, спотыкаясь, бросилась в темноту. Он побежал было за ней, но некий сокровенный инстинкт благоразумия подсказал, как это может выглядеть в глазах окружающих. Выждав пару минут, Канаи рассеянно двинулся в противоположном направлении. Сделав круг в темноте, он перехватил ее возле строений Гамильтон-Хаус.

— Кушум, подожди! Стой!

Света от далеких теперь газовых фонарей хватало, чтобы разглядеть, как она ковыляет вперед, время от времени оборачиваясь, чтобы вытереть нос о плечо.

— Кушум, — крикнул он, чуть понизив голос, — стой! — Поравнявшись с девочкой, Канаи ухватил ее за локоть. — Это была ошибка.

Кушум остановилась, и он приготовился к потоку упреков. Но она ничего не сказала, и, заглянув в ее глаза, Канаи понял, что его оплошность просто случайно совпала с ее смятением, а горе ее проистекает из гораздо более глубокого источника, чем неловкое мальчишеское прикосновение.

Они были уже совсем близко к воротам Гамильтон-Хаус. Повинуясь порыву, Канаи перелез через ворота и махнул рукой Кушум:

— Давай. Пошли.

Поколебавшись мгновение, она послушалась, Канаи взял девочку за руку, и они побежали по замшелым плитам, обрамлявшим пруд, к ступеням, ведущим к дому. Поднявшись на веранду, оба сели на пол, прислонившись спиной к старой деревянной стене. С этого места им отлично виден был мейдан, они даже видели Дуки, лежащего ничком на сцене и умоляющего Бон Биби спасти его.

Первой заговорила Кушум.

— Я тоже ее звала, — сказала она. — Но она так никогда и не пришла.

— Кто?

— Бон Биби. В тот день, когда мой отец погиб. Я все видела, это случилось прямо у меня на глазах, и я звала ее снова и снова…

Это был обычный день, такой же, как прочие, и все произошло при ярком свете пылающего полуденного солнца. В доме были деньги и еда, потому что лишь накануне отец вернулся с долгой и успешной рыбалки, единственная неприятность, о которой он рассказал, состояла в том, что он потерял свою гамчу. Отец хотел поесть как следует, поэтому мать приготовила рис, дал и овощи, но когда пришло время готовить рыбу, дрова закончились. Услышав об этом, отец пришел в ярость: уже много дней он не ел нормально и не собирался сейчас оставаться без обеда. Он вылетел из дома, сказав, что скоро вернется с дровами.

Их хижина стояла с подветренной стороны дамбы, на берегу узкой протоки, всего десять-пятнадцать минут гребли — и можно добраться до леса на другом берегу. Хотя это был заповедник, жители деревни обычно собирали там хворост. Кушум вышла из дома следом за отцом и стояла на дамбе, наблюдая, как он гребет через реку. Это заняло больше времени, чем обычно, потому что дул сильный встречный ветер. Отец подталкивал лодку к берегу, когда она увидела его — не всего зверя целиком, но мерцающую черным и золотым шкуру, вполне достаточно, чтобы понять, что он там.

— Ты хочешь сказать, — перебил Канаи, — что ты увидела…

Но прежде, чем он успел произнести слово бах, тигр, девочка закрыла ему рот ладонью:

— Не произноси этого слова, сказать его — значит призвать.

Зверь скрывался среди деревьев, растущих вдоль берега, и, судя по тому, куда он двигался, следил за лодкой, плывущей по реке. При первом же крике Кушум мать и многие другие выбежали на дамбу. Но отец, которому и предназначался предупреждающий крик Кушум, не расслышал его из-за ветра, дувшего в другую сторону.

За несколько минут на дамбе собралось множество людей, и все они видели то же, что и Кушум, — зверь выслеживал ее отца. Мужчины помчались сталкивать лодки в воду, пока женщины кричали, колотили в сковородки и горшки, производя как можно больше шума. Но все без толку, потому что ветер дул им в лицо, ни звука не доносилось до человека на другом берегу. Хищник тоже находился с наветренной стороны от жертвы, и все видели, как поблескивает его шерсть, по мере того как зверь подбирался все ближе. Из-за собственного очень характерного запаха тигр умел ловко справляться с ветром и понимал, что люди на другом берегу бессильны против его порывов. Так велика была его уверенность, что на последнем отрезке зверь вышел из укрытия и потрусил по берегу, на виду у всех. Нацелившись на добычу, он больше не заботился о скрытности, и это само по себе было поразительное зрелище, почти беспрецедентное, поскольку большие кошки страны приливов были подобны призракам, никогда не обнаруживая своего присутствия, разве что следами, звуками и запахами. Их так редко видели, что, как говорили, лицезреть тигра это все равно что умереть, — и в самом деле это зрелище заставило нескольких женщин упасть в обморок.

А Кушум рухнула на колени и принялась шептать: «Помоги, Мать Милосердия, о Бон Биби, спаси моего отца». Она закрыла глаза, поэтому не видела финала, но все слышала. Из-за ветра звуки, сопровождавшие кончину, разносились над водой с невероятной четкостью: Кушум слышала рев, от которого застыл на месте ее отец; слышала его крик о помощи — ба́чао![51] Слышала, как хрустнули кости, когда зверь ударил лапой по его шее; слышала треск мангровых зарослей, когда хищник поволок тело в лес.

И все это время она, не останавливаясь, повторяла имя Бон Биби.

На ноги ее поднял Хорен.

— Бон Биби услышала тебя, — сказал он. — Иногда это означает, что она решает призвать тех, кто дорог ей. Люди вроде твоего отца, ба́улы[52], они всегда уходят первыми.

Тело Кушум сжалось, пока она рассказывала эту историю, она сникла, прижавшись к плечу Канаи, он чувствовал ее волосы на своей коже. Рассказ вызвал в нем бурю эмоций, которые стиснули горло. Он хотел сжать ее в объятиях, укрыть от горя, хотел утереть ее слезы, хотел, чтобы его тело стало заслоном между нею и остальным миром. Это было самое сильное физическое ощущение из всех, что он испытывал в жизни, эта потребность укрыть, защитить, телесно выразить свое сочувствие. Он коснулся ее глаз губами, и нежность и тепло были такими, что он не мог остановиться: он обнял ее, привлек к себе, прижался головой к ее голове.

Внезапно они услышали топот бегущих ног, взбегающих по тиковой лестнице бунгало Гамильтона.

— Кушум! Кушум! — звал ее Хорен хриплым шепотом.

— Да, я здесь. — Кушум встала.

Перед ними возник запыхавшийся Хорен.

— Кушум, нам нужно идти. Я видел Дилипа — он здесь со своими людьми, ищет тебя. Тебе тут небезопасно. Нужно бежать.

Хорен присел на корточки перед Канаи и наставил палец прямо ему в лицо.

— А что до тебя, малыш, — если ты кому-нибудь расскажешь, куда она ушла или с кем, ты тоже не будешь в безопасности. Понял?

Не дожидаясь ответа, он схватил Кушум за руку и побежал с ней прочь.

Это был последний раз, когда Канаи видел Кушум. На следующий день Нирмол объявил мальчику, что его ссылка закончилась и его забирают обратно в Калькутту.