Нирмол и Нилима Боус впервые приехали на Лусибари в поисках тихой гавани. На дворе стоял 1950-й, они поженились меньше года назад.

Нирмол был родом из Дакки, в Калькутту же приехал в качестве студента. События раздела Индии[38] разлучили его с семьей, и он решил остаться в Калькутте, где сделал себе имя как левый интеллектуал и подающий надежды писатель. Он преподавал английскую литературу в Ашутош-колледже[39], когда их пути с Нилимой пересеклись: она была студенткой одного из его курсов.

Жизненные обстоятельства Нилимы кардинально отличались от судьбы Нирмола. Она происходила из семьи, хорошо известной своими традициями государственной службы. Ее дед был одним из основателей партии Конгресс[40], а отец (дедушка Канаи) — видным барристером в Верховном суде Калькутты. Подростком Нилима перенесла тяжелую астму, и потому, когда пришло время отправлять ее в колледж, семья решила избавить ее от тягот долгих ежедневных поездок на учебу и обратно. Они записали ее в Ашутош-колледж, который находился всего в нескольких минутах езды от их дома в Баллигандж-Плейс[41]. Семейный «паккард» отвозил ее по утрам и забирал после обеда.

Однажды Нилима отослала водителя под каким-то предлогом и последовала за своим учителем английского на автобус, как если бы свет идеализма в его глазах был пламенем, а она — мотыльком. Девушки в их группе поголовно были очарованы зажигательными лекциями и страстными декламациями Нирмола, и хотя некоторые утверждали, что влюблены в него, ни у одной не нашлось смелости и находчивости Нилимы. В тот день в автобусе она умудрилась сесть рядом с Нирмолом и уже через несколько месяцев объявила шокированным родным, что знает, за кого хочет выйти замуж. Сопротивление семьи только укрепило ее решимость, и в 1949 году юная пара заключила брак на простой гражданской церемонии. Свадьбу вел один из товарищей Нирмола, а торжественность момента отметили чтением Блейка, Маяковского и Джи́боно́ндо Да́ша[42].

Не прошло и месяца со дня свадьбы, как в дверь их крохотной квартирки на Мудиали[43] постучалась полиция. Годом ранее Нирмол участвовал в конференции, созванной Социалистическим интернационалом в Калькутте. (Рассказывая эту историю, Нирмол в этом месте делал паузу, дабы отметить, что конференция стала одним из ключевых событий послевоенного мира. В течение двух десятилетий западные спецслужбы и их партнеры должны были отслеживать каждое крупное выступление в Азии — государственный переворот во Вьетнаме, Малайская война, гражданская война в Бирме и многие другие, вплоть до политики «вооруженной борьбы», принятой в Калькутте в 1948-м. Не было причин, добавлял он, почему кто-то должен знать или помнить об этом, однако в стране приливов, где жизнь протекала на обочине более великих событий, полезно напоминать, что не существует мест настолько удаленных, чтобы можно было избежать потопа истории.)

Роль Нирмола в конференции была невелика, он выступал лишь гидом и помощником бирманской делегации. Но сейчас, когда в Бирме бушевал коммунистический мятеж, властям хотелось знать, нельзя ли извлечь некоторой выгоды из его бирманских контактов.

Хотя его задержали всего на пару дней, этот опыт оказал крайне разрушительное влияние на Нирмола, став последней каплей после конфликта с семьей Нилимы и разлуки с его собственной семьей. Он не мог заставить себя пойти в колледж, и бывали дни, когда он даже не вставал с кровати. Понимая, что в муже что-то сломалось, Нилима сдалась на милость родных и отправилась повидаться с матерью. Хотя брак ей так и не простили, семья пообещала помочь чем смогут. По просьбе отца Нилимы Нирмола навестили два врача, которые заключили, что ему полезно провести некоторое время за городом. Эту точку зрения разделяли и товарищи Нирмола, пришедшие к выводу, что он слишком хрупок психологически, чтобы принести пользу их делу. Нилима, со своей стороны, приветствовала идею держаться подальше от большого города — и по причине своей астмы, и ради Нирмола. Проблема заключалась в том, куда податься. Так получилось, что отец Нилимы занимался какими-то делами Гамильтон-Эстейт и узнал, что управляющие поместья ищут учителя для школы в Лусибари.

Сэр Дэниэл Гамильтон умер в 1939-м, и с того времени поместье перешло в собственность его племянника, Джеймса Гамильтона. Новый владелец жил на острове Арран в Шотландии и вплоть до вступления в наследство никогда не бывал в Индии. После кончины сэра Дэниэла он нанес краткий визит в Госабу, но из практических соображений все поместье находилось в ведении управляющих, потому, если отец Нилимы замолвит словечко, Нирмол наверняка получит это место.

Поначалу Нирмол ужаснулся при мысли, что его имя будет ассоциироваться с предприятием, основанным крупным капиталистом, но после долгих уговоров Нилимы в конце концов согласился посетить Госабу с ознакомительным визитом. Они отправились в поместье вместе, и их пребывание случайно совпало с ежегодным празднованием дня рождения основателя. К своему изумлению, они обнаружили, что это событие отмечается с соблюдением многих церемониальных атрибутов пуджи. Статуи сэра Дэниэла, во множестве расставленные по всему поместью, украсили гирляндами, покрыли киноварью и отметили другими символами почтения. В глазах местного населения визионер-шотландец явно был если не совсем божеством, то, несомненно, почитаемым духом предка. Слушая воспоминания поселенцев об основателе-идеалисте, Нирмол и Нилима вынуждены были пересмотреть свой первоначальный скептицизм. Им стало стыдно, что этот человек — иностранец, бурра сахиб[44], богатый капиталист — взял на себя задачу разрешить проблему сельской бедности, в то время как они сами, несмотря на все свои радикальные заявления, почти ничего не знали о жизни за пределами города.

На принятие решения у них ушло всего два дня. Даже не ступив на землю Лусибари, они условились, что проведут на острове пару лет. Они вернулись в Калькутту, собрали вещи и уехали сразу, как закончился сезон муссонов.

Первые месяцы на острове они пребывали в состоянии, близком к шоку. Ничего привычного, все вокруг было внове. То немногое, что они знали о сельской жизни, было почерпнуто из быта деревень на равнинах, реальность же страны отлива оказалась невероятной и непостижимой. Как могло случиться, что об этих островах, всего в девяноста семи километрах от дома, настолько мало известно? Как вышло, что люди столько рассуждали об исконных традициях сельской Индии, но практически никто не знал об этом совершенно другом мире, где невозможно определить, кто есть кто и к каким кастам, религиям и верованиям принадлежат здешние жители? И где же общее богатство Республики Кооперативного Кредита? Что стало с ее валютой и банками? Где золото, которое должно было быть извлечено из ила страны приливов?

Нищета этого края была такой, что напомнила им о страшном голоде, опустошившем Бенгалию в 1942-м, — разве что в Лусибари голод и катастрофа стали образом жизни. Они узнали, что даже за десятилетия земля не была полностью очищена от соли. Почва давала бедные урожаи, и ее нельзя было возделывать круглый год. Большинство семей могли поесть лишь один раз в день. Несмотря на весь труд, вложенный в дамбы, периодически случались прорывы из-за наводнений и штормов, и каждое такое подтопление делало землю бесплодной на несколько лет. Изначально здесь поселились в основном земледельцы, которых привлекли в Лусибари обещания бесплатных земельных участков. Голод вынуждал их охотиться и ловить рыбу, и результаты зачастую были гибельными. Многие утонули, а еще больше стали жертвами крокодилов и водившихся здесь акул. Мангровые леса тоже не представляли непосредственной ценности для человека — однако тысячи мужчин рисковали жизнью, чтобы собрать мизерное количество меда, воска, дров и кислых плодов дерева кевра. Казалось, ни дня не проходило без известия, что кого-то убил тигр, крокодил или змея.

Что касается школы, то, кроме крыши и стен, она мало что могла предложить. Поместье было почти разорено. На медицину, образование и общественные нужды якобы выделяли средства, однако практических подтверждений этому не было заметно. Ходили слухи, что эти деньги пошли управляющим, а их прихвостни жестоко избивали поселенцев, которые пытались протестовать. Методы здесь применялись как в исправительной колонии, а атмосфера напоминала атмосферу концлагеря.

Они не ожидали утопии, но и не представляли такой нищеты. Столкнувшись лицом к лицу с ситуацией, молодые люди поняли, что на самом деле означает вопрос «Что делать?».

Нирмол, потрясенный, читал и перечитывал памфлет Ленина, не находя никаких однозначных ответов. Нилима, всегда более практичная, начала разговаривать с женщинами, которые собирались у колодцев и прудов.

Спустя несколько недель пребывания в Лусибари Нилима обратила внимание, что поразительно многие женщины острова носят вдовьи одежды. Этих женщин легко было заметить по простым белым сари и отсутствию украшений — никаких браслетов и хны. У колодцев и гха́тов[45] часто, казалось, толпились только вдовы. Расспрашивая, Нилима узнала, что в стране отлива девочек воспитывали в убеждении, что если они и выйдут замуж, то овдовеют лет в двадцать — или в тридцать, если очень повезет. Это убеждение было вплетено, подобно темной шерстяной нити, в ткань их жизней. Когда мужчины отправлялись на рыбалку, жены, по обычаю, переодевались во вдовьи одежды, они снимали брачные красные и надевали белые сари, сбрасывали браслеты и смывали хну, словно пытались отогнать беду, вновь и вновь переживая ее. Или это был способ подготовиться к тому, что они считали неизбежным?

Было в этом нечто чудовищное, приводившее Нилиму в ужас. Она знала, что для ее матери, сестер, для ее подруг намеренный отказ от этих символов брака был бы немыслим, равносилен пожеланию смерти своим мужьям. Даже она, считавшая себя революционеркой, не могла разомкнуть брачные браслеты, как не могла вонзить кол в сердце мужа. Но для этих женщин воображаемое ранее вдовство не было бессмысленным: опасности жизни в стране приливов были так велики, столько людей погибло в юности, особенно мужчин, что судьба, к которой они себя готовили, настигала практически каждую без исключения. Правда, здесь, на окраинах индуистского мира, вдовы не были обречены на пожизненную утрату, они могли еще раз выйти замуж, если пожелают. Но там, где мужчин брачного возраста совсем мало, это почти ничего не значило. В этих краях, как узнала Нилима, вдовство — даже в большей степени, чем на материке, — зачастую означало пожизненную зависимость и годы унижений и эксплуатации.

Как же следует относиться к этим женщинам и их тяжкой доле, как их называть? В поисках собирательного существительного Нилима хотела было остановиться на слове срени, класс. Но Нирмол и слушать не желал. Рабочие — это класс, сказал он, но рассуждать о вдовах рабочих как об отдельном классе означает вводить ложное и необоснованное деление.

Но если не класс, то кто они тогда?

И вот когда реальность вступила в конфликт с ее словарем, на Нилиму снизошло озарение. Неважно, кем они были, важно, что они не должны оставаться тем, кем являются сейчас. Она познакомилась с вдовой, жившей рядом со школой, молодой женщиной двадцати пяти лет. И однажды спросила, не согласится ли та съездить в Госабу, купить мыла, спичек и продуктов. Лавочники в Лусибари цены установили непомерные, и даже после оплаты проезда на пароме женщины экономили значительную сумму. Половину этих денег они могли оставить себе. Крошечный росток этой идеи привел к основанию Мохи́ла Ша́нготхо́н (Женского союза) острова, а в итоге — Фонда Бадабон.

Через несколько лет после прибытия в Лусибари Нирмола и Нилимы заминдари[46] упразднили, а крупные земельные владения разделили по закону. То, что осталось от поместья Гамильтон, вскоре было разорено судебными исками. Союз же, основанный Нилимой, продолжал развиваться, привлекая все больше и больше членов и предлагая все большее количество услуг — медицинских, юридических, сельскохозяйственных. В какой-то момент движение настолько разрослось, что его пришлось реорганизовать, и вот тогда был создан Фонд развития Бадабон.

Нирмол отнюдь не поддерживал целиком и полностью усилия Нилимы, для него они несли на себе неизгладимое клеймо «социального обеспечения», — но именно он придумал фонду название, которое происходило от бенгальского слова «мангры».

Слово бадабон нравилось Нирмолу. Ему нравилось напоминать, что, как и английское «бедуин», бадабон происходит от арабского бадийя, что означает «пустыня». «Но „бедуин“ — это просто англицизм от арабского, — говорил он Нилиме, — в то время как слово на бангла объединяет в себе арабский и санскритский корни, „бада“ и „бон“, то есть „лес“. Как будто само слово — остров, рожденный от встречи двух языковых рек, как страна приливов рождается от слияния Ганги и Брахмапутры. Разве может быть лучшее название для твоего фонда?» Вот так и было выбрано название.

Одним из первых решений Фонда Бадабон было приобретение участка земли во внутренней части острова. Там в конце 1970-х были построены его больница, мастерские, офисы и хостел для гостей. Но в 1970 году, когда Канаи впервые приехал сюда, впереди предстояли еще многие годы работы. В то время собрания Женского союза еще проходили во дворе бунгало Нирмола. Там-то Канаи и встретился с Кушум.