Пятиметровая лодочка Фокира была достаточно широкой посередине, чтобы там могли устроиться два человека, присев на корточки бок о бок. Оглядевшись, Пия поняла, что лодка — по сути, плавучая хижина, сооруженная из обломков бамбука, щепы и рваных кусков полиэтилена. Неструганые доски внешней обшивки были промазаны чем-то вроде смолы. Палуба сделана из фанерных дощечек от старых чайных ящиков, на некоторых еще сохранились остатки маркировки. Этот импровизированный палубный настил не был приколочен, планки опирались на небольшой выступ и свободно елозили туда-сюда. Под палубой оставалось место для груза, а еще видно было, как в небольшом отсеке в носовой части в мешанине из мангровых веток и гниющих водорослей ползают крабы. Здесь хранился дневной улов — растительность обеспечивала влагу для крабов и мешала им разорвать друг друга.

Полукруглый тент на корме лодки, сооруженный из соломы и изогнутых бамбуковых шестов, был достаточно велик, чтобы укрыть от дождя и солнца пару человек. Для защиты от влаги между дугами и соломой проложен лист крапчатого серого полиэтилена. Пия узнала маркировку: почтовый мешок, такой она сама часто использовала для отправки корреспонденции из Штатов. В кормовой части лодки, между навесом и изогнутым ахтерштевнем, располагался маленький плоский помост, накрытый деревянной доской с подпалинами.

Палуба под навесом скрывала еще один трюм, и когда Фокир отодвинул планки, Пия увидела, что это нечто вроде аналога буфета и комода. От носовой части он был отделен внутренней перегородкой и грубо, но эффективно защищен от воды куском синего брезента. Тут хранился небольшой, аккуратно упакованный тюк с сухой одеждой, а также кухонная утварь, еда и питьевая вода. Фокир извлек из этой конурки кусок сложенной ткани, встряхнул его, и Пия увидела дешевое сари с набивным рисунком.

Последовавшие затем манипуляции сперва озадачили Пию. Отослав Тутула на нос, Фокир подхватил ее рюкзаки и уложил их под навесом. Потом выскользнул наружу и жестом предложил ей войти. Как только Пия протиснулась внутрь, он завесил вход тканью сари, скрывая ее от их взглядов.

Пия не сразу сообразила, что таким образом Фокир создал для нее укрытие, чтобы можно было спокойно сменить промокшую одежду. Осознав это, она сначала немного смутилась, что именно он позаботился о благопристойности, а ей это и в голову не пришло. Но сама мысль об этом — даже слово «благопристойность», рождающее ассоциации с трепещущими вуалями и юмористическими колонками в старых журналах, — вызывала улыбку: после многих лет совместных душевых в общежитиях и жизни рядом с мужчинами в тесных каютах такая забота о приличиях казалась забавной, но одновременно почему-то и трогательной. Дело не только в том, что он задумал создать пространство для нее, — он как будто решил включить ее в некий простой и привычный семейный ритуал, нашел способ дать ей понять, что, несмотря на неизбежную немоту в их общении, она для него человек, а не, так сказать, представитель биологического вида, безликая и безъязыкая иностранка. Но отчего родилось это признание? Он ведь, наверное, никогда прежде не встречал никого, похожего на нее, как и она никогда не встречала никого, подобного ему.

Закончив переодеваться, она коснулась сари. Перебирая ткань пальцами, Пия точно могла сказать, что она пережила множество суровых стирок. Пия помнила это ощущение. Точно такими же на ощупь были сари ее матери, которые та носила дома в Сиэтле, — мягкая, мятая, изношенная почти до прозрачности ткань. Когда-то они вызывали у нее огромную досаду, эти выцветшие сероватые сари, — невозможно пригласить друзей в дом, где мать одета в нелепое нечто, напоминающее старые простыни.

Кому принадлежало это сари? Его жене? Матери мальчика? Это одна и та же женщина? Любопытно, конечно, однако Пия не особенно сожалела, что ей не хватает средств общения, чтобы это выяснить. В каком-то смысле это было облегчением — избавиться от ответственности, которая приходит вместе со знанием подробностей чужой жизни.

Выбравшись из-под навеса, Пия увидела, что Фокир уже вытянул якорь и устанавливает весла. Он тоже переоделся и даже причесался, разделив волосы пробором. Смыв с лица соль, он оказался очень молодым, почти юным. Надел выцветшую желто-оранжевую футболку и свежую лунги. Старую — ту, которая была на нем, когда Пия впервые заметила его в бинокль, — он вывесил сушиться на носу лодки.

Солнце тем временем начинало садиться, и разноцветная комета пронеслась над горизонтом и, пылая, вонзилась в сердце мохоны. Стремительно надвигалась темнота. Пия понимала, что вскоре им придется искать место для ночлега, поскольку лодка такого размера могла отыскать путь в водном лабиринте только при свете дня. Видимо, Фокир уже выбрал якорную стоянку, а теперь старался добраться туда как можно скорее.

Лодка начала движение, Пия встала и принялась вглядываться в воду перед носом суденышка. Окуляры бинокля смягчали очертания, уменьшая чувство дезориентации. Покачивания лодки ничуть не нарушали размеренной точности ее движений, бинокль следовал своим курсом, поворачивая справа налево и обратно, устойчивый, как луч маяка. За годы практики тело Пии адаптировалось к подобным плаваниям, она научилась сохранять равновесие почти без усилий, инстинктивно сгибая колени в ритм качки.

Больше всего в своей работе Пия любила именно это — вести наблюдения на воде, когда влажный ветер овевает лицо. Снаряжение у нее всегда было под рукой, и скалолазный пояс на талии она приспособила так, чтобы крючки служили для крепления планшета и нескольких инструментов. Первым и самым важным из них был навигатор GPS. Прибор записывал ее передвижения с точностью до метра и секунды. С его помощью она могла при необходимости найти путь в открытом океане, вернуться к тому месту, где в определенный момент определенного дня заметила плавник дельфина, прежде чем он скрылся под водой.

Помимо навигатора, имелись еще дальномер и эхолот, который мог точно определять глубину. Хотя все эти приборы были важны для ее работы, ни один не был настолько ценным, как бинокль, висевший на шее. Пии пришлось порядком опустошить карман, чтобы купить его, но деньги были потрачены не зря. Пусть корпус выгорел на солнце и потускнел, изъеден солью, исцарапан песком, но защита от влаги работала отменно. Спустя шесть лет непрерывного использования линзы по-прежнему обеспечивали четкое изображение. Левый окуляр имел встроенный компас, показания которого отображались на линзе. Это позволяло Пии корректировать движения так, чтобы поле зрения охватывало ровно сто восемьдесят градусов.

Пия приобрела бинокль задолго до того, как он ей действительно понадобился, когда отучилась всего год в аспирантуре Скриппсовского океанографического института в Калифорнии[36]. Хотя тогда время еще не пришло, у Пии не было никаких сомнений по поводу покупки, к тому моменту она уже точно знала, чем будет заниматься в ближайшие годы. Она хотела убедиться, что нашла лучшее, и пролистала десятки каталогов, прежде чем сделать покупку.

Когда посылка прибыла, Пия удивилась ее весу. В то время она жила в комнате, окна которой выходили на одну из самых оживленных улочек кампуса. Она стояла у окна и направляла бинокль на кучки студентов внизу, настраивая фокус на лица, даже на книги и газеты, и приходила в восторг от четкого разрешения и яркой картинки. Пия попробовала поводить прибором из стороны в сторону и была удивлена, каких усилий это потребовало, — оказывается, нельзя совершить поворот на сто восемьдесят градусов, просто повернув голову, движение должно было задействовать все тело, начиная от лодыжек, и продолжиться в бедрах и плечах, а поворот головы — лишь завершающая фаза. Уже через несколько минут она устала, руки начали ныть. Сможет ли она удерживать такой вес в течение двенадцатичасового рабочего дня? Это представлялось невозможным. Как они это делают, остальные?

Пия привыкла быть карликом по сравнению со сверстниками. В детстве и юности она всегда была самой маленькой среди ровесников. Но никогда в жизни она не чувствовала себя такой крошечной, как в тот день в Ла Хойа[37], когда вошла на свою первую лекцию по цетологии — «малек среди наблюдателей за китами», как сказал один из преподавателей. Все остальные были настоящими атлетами, худощавыми и мускулистыми. Особенно женщины — они как будто выросли на теплых сияющих пляжах для серфинга в Южной Калифорнии, на Гавайях или в Новой Зеландии, а позже взрослели, занимаясь дайвингом, снорклингом, греблей на каяках и каноэ, играя в пляжный волейбол. Золотистый загар, легкий пушок на предплечьях серебрится, точно кварцевая пудра. Пия никогда не интересовалась спортом, и это усиливало ее чувство отчужденности. Она стала своеобразным талисманом кафедры — «маленькая девочка из Восточной Индии».

И только в первом исследовательском рейсе вдоль берегов Коста-Рики ее сомнения в собственных силах развеялись. Первые несколько дней они ничего не видели, и Пия страдала от тяжести бинокля — до такой степени, что коллеги, сжалившись над ней, позволяли лишний раз обращаться к «Большому Глазу», стационарному палубному биноклю. На четвертый день они настигли то, что поначалу посчитали небольшой стаей из пары десятков серых акул. Но количество их продолжало расти, от двадцати до ста, а потом, кажется, до семи тысяч — их было так много, что точное число невозможно было оценить, они заполнили морскую гладь от горизонта до горизонта, так что даже белые гребни волн, казалось, терялись на фоне блестящих заостренных морд и сверкающих спинных плавников. Вот тогда Пия и узнала, как это бывает — как в определенный момент вес бинокля уже не имеет значения. Дело не только в том, что руки налились мышцами, но и в том, что картинка в окулярах была столь четкой и яркой, что об остальном она попросту забывала, в том числе и об усталости.