По дороге он дважды терял сознание и оба раза думал, что умер.

Когда он почувствовал, как лёд трескается и раскрывается вокруг него, словно неровные челюсти какого-то голодного хищника, — Карло понял, что ему так не повезло.

Один за другим дети нырнули под лёд и исчезли в озере, а потом потянули его за собой своими крошечными руками.

Карло почувствовал, как волна ледяной воды захлестнула его, и в последней попытке закричать почувствовал, как живот и грудь сдавило, когда он захлебнулся очередным взрывом крови.

С руками по бокам, запрокинув голову и окровавленным ртом, всё ещё застывшим в злобе и агонии, тело Карло медленно вращалось — грациозно кружась в проруби, пока не исчезло под водой и под льдом.

Издалека казалось, будто озеро ожило и поглотило его.

Так оно и было.

Никаких сомнений не было: она выстрелила. Не было сомнений и в том, что попала. Призраки не истекают кровью.

И всё же она не могла с уверенностью сказать, во что именно выстрелила несколькими секундами ранее; что-то в глубине её подсказывало: так лучше. Лучше не знать,  — шептало оно. Лучше позволить тьме хранить свои тайны в эту холодную, одинокую, снежную ночь.

Выстрел ещё гудел у неё в ушах, а Барни сорвался с места со скоростью, которой Кэтрин в нём не подозревала. Она чувствовала, как ружьё откатилось назад в грудь — словно её оттолкнул кто-то куда крупнее и сильнее, — и тело по-прежнему ныло от отдачи.

Кэтрин не помнила, как выронила ружьё, но, видимо, это произошло — потому что когда она взглянула вниз, оно лежало в нескольких футах от неё на полу. Всё ещё дымило.

То, что осталось от раздвижных дверей, едва защищало от бури снаружи. Нижняя часть стекла по-прежнему стояла, но была сильно треснута. Кровь, снег и стекло были разбросаны по полу, и за ними ночь молча наблюдала сквозь падающий снег. Такой лукаво прекрасный, подумала она, ещё одна ложь в бесконечной череде, составившей её жизнь.

Вернулись звук капели и странный запах.

— Отойди от окна на минуту, — зашептал Джеймс откуда-то за её спиной, — озёрная вода растягивала его речь, выплёскиваясь из лёгких и пузырясь сквозь губы. — Они могут нас видеть.

— Прекрати, Джеймс, — произнесла она, голос был усталым и вялым. — Пожалуйста, прекрати это.

— Думаешь, хоть что-то из этого легко для меня?

— Не знаю. Легко ли?

— Это не всё ложь, Кэтрин, — прохлюпал он. — Любовь реальна. Моя любовь... реальна.

— Это не любовь, Джеймс.

— Но это так. Это высшая любовь, что иногда не оставляет нам иного выбора, кроме как отказаться даже от тех, кого любим.

Ах, художник и его демоны. Немудрёно, дорогая, но часто точно — концепция художника, столкнувшегося с собственными художественными проявлениями.

— Это природа зверя, — сказал он. — Моя природа.

— Персонажи в каком-то безумном спектакле — вот и всё, что мы такое для тебя? — спросила она. — Вот и всё, что я для тебя такое?

Вместо ответа кусок бумаги, занесённый ветром, перелетел через комнату и опустился в пределах её досягаемости. Дрожащими руками она подобрала его. Это была страница, вырванная из одного из поэтических сборников Джеймса, на которой было написано единственное стихотворение.

СКЕЛЕТНЫЕ ОСТАТКИ

Обманутый голодным, ненасытным порывом

  Отвлечённый безумным топотом

  Дождевых капель, щекочущих карнизы на незримой крыше.

  Призываемый к грозам,

  Закипающим до точки кипения под кожей

  Как нежный хрусталь,

  Скрытый в костюмах высокомерия и спешки

  Моя броня — бесполезный камуфляж

  Бесполезный

  Пока всё, что я знаю как нечистое,

  Не манит, не обнажает меня до костей.

Нет ничего за туманом,

  Кроме иллюзий мысленного взора,

  Дешёвых фокусов,

  Разыгрываемых на древней пыльной сцене

  Демонами, ухмыляющимися лестью:

  Мои бледные скелетные остатки вне досягаемости,

  Пока рампа не мигает и не гаснет, осыпая мою душу

  Искрами и гнилостным сладким зловонием опалённой плоти,

  Возвещая начало новой пытки

  И конец одной,

  Ещё не созревшей.

— Слова, — произнесла она, комкая бумагу и отбрасывая её в сторону с тем немногим, что ещё оставалось у неё сил. — Пустые слова.

— Правда, Кэтрин. Эти слова — правда.

— Это всё восприятие и перспектива, помнишь?

— Ты злишься, потому что думаешь, что я тебя бросил, — произнёс он сквозь то, что звучало как поток воды, льющейся у него изо рта. — Гнев — часть потери, а потеря — часть любви. Это та цена, которую мы за неё платим. Даже дети знают, что у любви есть последствия, Кэтрин.

— Даже твои дети, Джеймс?

— Мои дети — ещё больше, чем другие.

— Это озеро? — спросила она безнадёжно.

— Озеро — лишь метафора, моя любовь. Как и змея — оно существует как средство, как инструмент, но, как я пытался однажды тебе объяснить, людей преследует прошлое, а не места и вещи.

— Почему я должна тебе верить сейчас, когда столь многое из всего прочего оказалось ложью?

— Потому что я говорю тебе правду, — прохлюпал он, — и моя правда — единственная правда, которую ты можешь когда-либо знать.

— А остальные? — спросила она.

— То же самое.

И тут она поняла: она слышит его — по-настоящему слышит. Его голос не был у неё в голове.

Кэтрин закрыла глаза. Она вспомнила, как плавала в озере. Не с Джеймсом — одна, прохладной летней ночью. Луна той ночью была более полной и яркой, чем обычно, давая необычно много света. Она вспомнила, как движется, скользит по воде — плывёт от одного берега к другому и обратно, ощущая живость, свежесть и счастье. Разве не ощущала она счастья?

Да, моя любовь. Именно таким я это помню тоже.

Она вспомнила, как добралась до мостика и подтянулась на нём, и как вода стекала с неё, ручьями сбегая по телу. Прицепившись к краю мостика, она видела за собой огромную луну в иначе тёмном небе — такую совершенную, что казалась нарисованной там.

Вдали она видела дом. Туристический сезон начнётся меньше чем через неделю, но сейчас домики были тёмными и пустыми. В доме Джеймс оставил несколько ламп гореть, и она видела его — сидящего в кресле с книгой на коленях. По спинке кресла лежал Барни, глядя на него с любовью.

Кэтрин отпустила мостик, оттолкнулась, медленно опустилась под поверхность.

Она попыталась вспомнить, что снилось ей той ночью, — но не смогла.

Может, лучше и не вспоминать. Может, лучше было вместо этого помнить, что иногда надежда находится там, где её не ждёшь. Иногда есть даже надежда в неопределённости тихой летней ночи, в завывающих ветрах зимней метели — или даже в психотической тьме чужого кошмара.

Потому что красота есть даже в самом мрачном искусстве.

Кэтрин...

Она открыла глаза

и посмотрела на то, что осталось от раздвижных дверей, — и на тех, кто собрался по другую сторону, глядя на неё мёртвыми поэтическими глазами, потрескавшиеся рты открывались и закрывались, как у голодных птенцов, маленькие пальцы скреблись по и без того треснутому стеклу.

Дети озера. Все. Дети Джеймса.

Она увидит их теперь не только во снах.

Кэтрин закричала бы — если бы думала, что это что-нибудь изменит. Но это уже не имело значения — её некому услышать. Утром их всех не будет — и её вместе с ними, — а среди строений, сугробов и заброшенных домиков останется лишь озеро и незримое безумие.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно