Когда колонна Клина уехала, над Чёртовой Лапой ненадолго воцарилась обманчивая тишина.

Мирослава Сергеевна стояла у ворот, не сводя глаз с дороги, пока последняя машина не исчезла за поворотом. Потом она достала блокнот и пробежалась по списку гвардейцев. Результат выходил невесёлый: всего двадцать три бойца остались на родовой земле — меньше половины личного состава.

Но Чертова Лапа уже проходила через это. Место Силы не раз доказывало, что умеет защищать свои земли, а гвардия — даже в сильно поредевшем составе — не раз подтверждала свою стойкость.

И всё же Мирославе хотелось, чтобы на постах стояло больше бойцов.

Странным казалось другое: за Антона она почти не тревожилась. Или тревожилась, но твёрдо знала — он со своей задачей справится и вернётся домой живым и здоровым.

А если и не здоровым — то быстро восстановится.

Хозяйка Чертовой Лапы направилась к дому. Во дворе её окликнула Маша:

— Мирослава Сергеевна, а когда все вернутся?

— К обеду, — ответила Мирослава. — Или к ужину. Как только закончат дела.

Ей самой хотелось верить в эти слова.

Михаил Петрович за это утро уже дважды успел предложить ей чаю и трижды доложить, что «Слонобой» заряжен новой партией артефактных патронов — тех, что Мирослава заказывала из Москвы. Они должны были приехать лишь в конце августа, но Виктор Валерьевич Браунштейн подсказал, как ускорить доставку.

Оказалось, достаточно переоформить отправление с торговой накладной на «имущество родовой гвардии»: такие грузы Уложение велит отправлять по отдельной, дворянской очереди — и московский поставщик, две недели ссылавшийся на загруженность, отгрузил партию на следующий день.

Вновь отказавшись от чая, Мирослава хлебнула простой воды и набрала Муху.

— Муха на связи, — пробасил гвардеец.

— Как обстановка?

— Тихо, Мирослава Сергеевна. В девять утра приезжал курьер, передавал заказное письмо на имя Виктора Валерьевича. Конверт проверили — всё чисто.

— Что Альбина Романовна?

— Ожила немного, когда узнала, что Виктор Валерьевич живой. Бульон сейчас на кухне для нее варят — большую кастрюлю.

— Из дома её пока не выпускайте, — твердо произнесла бывшая графиня. — И сами будьте внимательны — от неё далеко не отходите.

— Принял, — предельно серьезно ответил снайпер: — У меня с чердака вся улица как на ладони. Мимо никто не пройдёт.

— Вот и хорошо.

Она успела дойти до теплицы и убедиться, что все рабочие на местах, когда позвонил Анхарт.

Как нередко случалось, разговор получился коротким. Анхарт и без того не любил растекаться мыслью по древу в телефонных беседах, а в нынешней критической обстановке и вовсе ограничивался лишь самым необходимым.

Мирослава прижимала трубку плечом и одновременно строчила в блокноте задачи. К финалу разговора на странице значились три пункта: лаборатория, донник от Егорки, Кравцова, а сбоку — приписка про укладки и аптеки. Про операцию без аппаратуры она решила не переспрашивать: если Анхарт сказал, что сам будет дышать за пациента, значит, так и будет.

Бросив взгляд на часы, Мирослава зашагала быстрее и на ходу набрала Игошу.

— Понял! Вода, стол, настой из холодильника! — протараторил малец, когда бывшая графиня обрисовала задачу, и по грохоту в трубке стало понятно, что парень уже со всех ног бежит ее выполнять.

Девушка приказала дежурному разыскать Егорку. Спустя три минуты его привели — запыхавшегося, с землёй на коленях. Мирослава передала слово в слово: нужен донник, из десяти прелых охапок годится одна, чутьё подскажет.

— Прелые? — возбужденно проговорил молодой травник. — Знаю, где такие найти!

И умчался.

Мирослава отметила про себя очередную закономерность: самые странные распоряжения Антона всегда оказывались самыми точными.

Кравцову она нашла в столовой, со шваброй в руках.

— Анна Николаевна, бросайте ведро. Сегодня вы оперируете.

Молодая женщина так и замерла, с полусогнутой спиной.

— Я… — пробормотала она. — У меня нет пра…

— Лицензии нас не интересуют, — отрезала Мирослава. — Через двадцать минут сюда привезут человека, которому без ваших навыков не выжить. Антон Игоревич сказал, что дышать за пациента будет сам. От вас нужны умелые и твердые руки. Идёмте, покажу, с чем придётся работать.

Кравцова неуверенно посмотрела по сторонам, но затем поставила швабру к стене и подняла взгляд на госпожу.

— Что с ним? — тихо спросила врач. — С пациентом?

— Плохо с ним, — отрезала Мира и решительно зашагала в сторону дома. Кравцова помедлила, но все же поспешила следом.

— Мне хотелось бы услышать подробности, — чуть более уверенно проговорила женщина.

— Подробности узнаете у Антона Игоревича, — парировала Мирослава.

Вскоре обе были в господском доме, прошли в лабораторию…

Трофейные укладки вскрыли прямо там — на столе.

— Диктуйте, чего не хватает, — Мирослава открыла чистый лист.

Кравцова ловко перебирала предметы, всматриваясь в каждый из них.

— Перчатки есть… Скальпели есть, растворы есть… — бормотала она, перебирая содержимое. — Нет атравматики.

— Что это? — спросила Мирослава.

— Шовный материал. Тонкая нить с колющей иглой, какой сосуды шьют. Да и где же вы её достанете…

— Это уже моя забота. Что-то ещё?

Кравцова начала говорить про оборудование, но Мирослава сразу прервала эту тираду.

Она тут же позвонила Игоше. Через три минуты он перезвонил и отчитался:

— Атравматика есть в магазине медоборудования на Улице Восьмого марта!

— Берём, — сказала Мирослава.

Ещё через минуту со двора за покупками улетел внедорожник с двумя гвардейцами.

В лаборатории уже гудел перегонный стол. Игоша таскал бутыли с чистой водой, остатки настоя стояли на видном месте, на плите грелась большая кастрюля. Кравцова сидела на табуретке в углу, сильно побледневшая и совсем ничего не понимающая.

Прибежал Егорка. Окинув всех беглым взглядом, он выложил на стол охапку жухлой травы и честно доложил, глядя на Мирославу:

— Вот эта. Остальные пустые.

— Спасибо, Егор.

Егорка уже повернулся к выходу, но задержался, заметив в углу бледную Кравцову.

— А что тут будет-то? — спросил он у Мирославы.

— Операция. Анна Николаевна будет оперировать вместе с Антоном Игоревичем.

Егорка смерил женщину серьёзным взглядом и рассудительно заключил:

— Не переживайте, Анна. Наш господин пустышек не выбирает. Проверено!

Кравцова задержала на нём долгий взгляд, а потом вдруг улыбнулась — и эта улыбка стала первым по-настоящему живым движением на её лице за всё утро.

Рация на поясе Мирославы ожила, когда девушка цепким взглядом оценивала, насколько удобно будет доставить раненого в лабораторию.

— Мирослава Сергеевна… тут машина несётся. Красная, маленькая. С… э-э… — запнулся часовой. — С куском пиццы на крыше. Пропускать?

— Пропускать, — сказала Мирослава. — Это господин.

Пиццевоз промчался по Чёртовой Лапе на пределе своих сил, кряхтя мотором. Пластиковый кусок пиццы с грибами покачивался над крышей.

* * *

Человеческое тело охотно берёт в долг — у сна, еды, собственного сердца… И платить не любит, всё надеется, что обойдётся. У Виктора Валерьевича долгов накопилось на две жизни вперёд, и сегодня все «кредиторы» явились разом.

Сейчас он уже лежал на столе в моей лаборатории. Я положил ладонь ему на грудь и пустил Руну Ощущения по всему его телу, анализируя едва ли не каждую клетку.

Впервые за это утро я никуда не торопился.

Сердце юриста всё так же трепыхалось в слабом, почти бесполезном ритме. Порой и вовсе аритмично. В верхнем левом его закутке кровь застоялась в виде плотных сгустков.

Егорка совершенно правильно выбрал донник, и сейчас трава уже отваривалась в кастрюле.

Самого травника я пока что отпустил.

Кравцова стояла у стены, сменив халат уборщицы на выстиранный медицинский и спрятав волосы под косынку. Рядом на чистой простыне были разложены инструменты из трофейных укладок, прокипячённые и рассортированные. Лицо Анны Николаевны было бледным — белее, чем её собственная косынка.

Я коротко описал ей картину: дрожащее сердце, кровяные сгустки, затор у дыхательных путей…

— То, что вы описываете… — сглотнула она. — Это тромб в ушке левого предсердия. Кардиоэмболический инсульт. Такое оперируют в… хирургических отделениях. Нужны кардиобригада, аппарат искусственного кровообращения, анестезиолог, перфузиолог…

— Все эти люди и машины перед вами, — ответил я. — От вас нужны руки, чтобы вскрыть ушко, вынуть гнездо и зашить.

Она посмотрела на свои руки.

— За такую операцию меня не только лицензии лишат, но и свободы, а может, и жизни!

— Обычные людские законы на моих землях не действуют, — холодно произнес я. — Этот человек должен жить, и его выживание сейчас зависит от нас. А потому делайте, что я говорю.

Несколько секунд она смотрела мне в глаза. Не знаю, что она там увидела, но больше спорить не решилась — молча натянула перчатки из укладки и встала к столу.

Дальше я работал в четыре руки, из которых две были воздушными. Источник успел частично восстановиться — сразу по приезду я выпил концентрат восстановления, так что Силы быстро возвращались.

Хоть и не заполняли Источник полностью.

Воздушную колыбель я запитал напрямую от Места Силы, пустив его поток через желоба перегонного стола.

Первый главный разрез я сделал сам. Лезвие из спрессованного воздуха прошло между рёбрами, и воздух же немедленно пережал каждую рассечённую жилку — ни капли крови не просочилось наружу.

Кравцова на мгновение застыла над сухим и чистым операционным полем. Я видел, как в её глазах страх уступает место чему-то давнему и хорошо ей знакомому.

— Зажим, — ровно сказала она самой себе и взяла его с простыни.

Руки у неё, к слову, больше не дрожали.

Следующие полчаса слиплись в один длинный вдох… Я раздвигал ткани воздухом и держал окно раскрытым. Само «ушко» я взял в воздушную ладонь и удерживал неподвижно, пока остальное сердце продолжало толкать кровь. Кравцова наложила зажим на основание, рассекла стенку ушка и пошла вглубь его полости короткими точными движениями, выбирая гнездо по частям. Говорила она мало и только по делу: «Держите поле… Вижу… Пинцет».

Я отвечал ещё короче.

На середине операции сердце юриста словно запнулось, наткнувшись на чужеродное железо. Я обрушил на него остаток Силы, жёстко задавая нужный ритм, и сердце, хоть и неохотно, но стало биться в такт.

Спустя еще несколько минут Кравцова извлекла из тела Браунштейна тёмный слоистый сгусток, что был размером с крупную виноградину.

— Свежий, — тихо сказала она, разглядывая находку.

Я кивнул — мой настой держал хворь юриста в узде. Но Браунштейн на полтора дня остался без настоя, и в итоге его трепыхающееся сердце гоняло кровь через застой, а не восстановившийся до конца Дар дожигал остальное.

Кравцова зашивала ушко. Я следом за её иглой убирал воздушные прижимы. Пока она завершала шов, я тончайшей нитью Силы потянулся к «затору» в голове: растворял его слой за слоем и осторожно пускал разжиженную кровь в общий кровоток мелкими, безопасными порциями.

Потом пришло время отвара донника. Виктор Валерьевич не мог пить, поэтому Кравцова достала из трофейной укладки набор для вливаний и ввела иглу в вену на сгибе локтя. Я по капле добавлял отвар в физраствор и после каждой капли сверялся со Структурой.

Теперь предстояло самое главное…

Я убрал ладонь с груди Виктора Валерьевича и начал распускать колыбель, постепенно возвращая телу его работу обратно.

Грудь юриста поднялась. Затем опустилась… И поднялась снова, уже без моей помощи. Сердце отбило десяток ударов подряд без дрожи в верхних покоях.

— Отлично, — кивнул я.

Кравцова приложила пальцы к шее пациента, посчитала пульс, потом пересчитала. Отошла к табурету у стены, села и уставилась на собственные ладони.

— Я двадцать минут шила на работающем сердце, — проговорила она, отказываясь в это верить. — Без аппаратуры, голыми руками… Так не бывает!

— Теперь бывает, — ответил я. — Руки у вас хорошие, Анна Николаевна. С полами в столовой покончено — с этого дня вы врач Чёртовой Лапы.

Она пристально уставилась на меня, а затем как-то рассеянно кивнула.

Полностью веру в себя я ей еще не вернул, но начало положено.

Юрист на столе завозился, не открывая глаз.

— … ходатайство… в трёх экземплярах… — пробормотал он и снова провалился в забвение.

Правда теперь он дышал ровно — и просто крепко спал.

* * *

После операции я умылся и съел тарелку жаркого, которую мне без лишних вопросов принесла Людмила.

Как раз собирал остатки со стенок, когда мне позвонил Святогор.

— Докладываю, — начал он без предисловий. — Торговый дом наш. Клин с колонной на месте, оборону усилили, боезапас пополнили. Раненые есть, тяжёлых нет. Что по Браунштейну?

— Жив, спит, — коротко ответил я. — Можешь передать Лапе, что его кусок пиццы дожидается Браунштейна.

— Отлично, — ответил после небольшой паузы Свят. — Тогда продолжу: Шрам расползается по северу. «Причал» теперь будет его, вдоль берега его люди сели ещё в трёх точках. И вот что занятно: две местные бригады брагинских уже перешли под его руку. Почуяли, куда ветер дует.

— Знаковый перелом, — удовлетворенно кивнул я.

— Ещё не совсем, — ответил Свят. — Полиция объявилась — встали постами на въездах в район и у некоторых зданий, но к нам не суются. Стоят и изображают присутствие Империи. Но вот остальные брагинские закрывать глаза на случившееся не собираются. Сформировали вокруг нас что-то вроде кольца, но воевать не торопятся.

И понятно почему! Наверху у них Совет, а такие советы быстро решения не принимают. Особенно утром, когда за несколько часов они умудрились потерять «Причал», торговый дом Сычева и около сотни бойцов.

— Птицы как? — спросил я.

— Твой пернатый устроился на вывеске «Аквилона» и оттуда руководит гарнизоном. Первый, его можно как-то заткнуть?

Я усмехнулся. Значит, там всё в порядке.

— Заткнуть можно, но дайте ему выговориться, — сказал я. — На рожон не лезьте, точки держите. Сейчас распоряжусь провести ротацию, уставших заберём домой отсыпаться, новая партия гвардейцев заменит их.

— Принял, — отозвался Свят и отключился.

Что ж, можно было выдохнуть. Первый раунд остался за нами, противник взял паузу, и эту паузу следовало потратить с толком. Я уже прикидывал, какое число гвардейцев отправлять в Брагино, когда ко мне рысью примчался дневальный — гвардеец, дежуривший возле господского дома.

— Ваше благородие! Докладывают наши наблюдатели с южного рубежа: у Залесского движение! Все это время к нему понемногу стекались люди, а сейчас строится колонна. Бойцы грузятся по машинам!

Вот оно как… Помнится, Мирослава на совете говорила, что Леснику сейчас положено бояться, и если он зашевелится, значит, его на это подтолкнули извне. Зашевелился — и аккурат в то утро, когда мои лучшие гвардейцы воюют на другом конце города.

Совпадение? Не думаю.

— Отлично, — сказал я. — Пойдём встречать.

В мыслях я уже перебирал варианты, как сейчас правильно всё организовать. Бойцы в Брагино подождут — в конце концов, колонна Клина явилась туда только недавно, а остальные смогут позволить себе передышку.

Дежурный убежал поднимать смену, а с крыльца дома мне на встречу уже летела Мирослава с телефоном в руке.

— Захар звонил! На дом Браунштейнов только что напали! Бьют по воротам, Альбина там, она же…

— Тише, — сказал я, подняв руку. — Дом у них подготовлен к атакам, там артефактная ограда и бронированные стёкла. А ещё Крюк, Муха и Муромец. Один только Муха со снайперской винтовкой может пришибить нескольких одарённых.

Мне, разумеется, тоже крайне не нравилось, что беременную жену Браунштейна решили таки достать наши враги. Однако же решение принимать надо взвешено — у своего порога тоже гости.

— Но! — выпалила Мира и осеклась. А затем недовольно буркнула: — Надо ехать!

— Передай Захару, чтобы спрятали Альбину в дальнюю комнату, и держали ворота до самого конца. Потом пусть отступают в дом. — твердо произнес я. — Поднимай всех наших бойцов. Ждите дальнейших приказов.

Мира кивнула и, тут же достав телефон, принялась звонить Захару.

А со стороны дома бабы Гали к нам спешил Петрович…

Так резво старик не бегал даже на утренней зарядке.

— Антон Игоревич! — выпалил он ещё издалека. — Кристина звонила! На СТО нападение! Наши ребята там, при «Егере», отстреливаются! Пока держатся, но их четверо всего!

Вот тут, признаться, мироздание сумело меня удивить…

— Леший вас всех за ногу… — я потёр переносицу. — СТО-то им зачем?