Куда бы Аларик ни бросил взгляд, всюду он натыкался на эти чертовы гравюры. Над приставным столиком в столовой красовались две, одна висела на канделябре в гостиной, будто он был крючком для картин, а камин в гостиной для утренних приемов украшали целых три версии его с императрицей Екатериной. Аларик на ходу срывал их все. Когда он дошел до комнаты для завтраков, слыша доносившееся из-за двери хихиканье, и обнаружил там еще два своих изображения (эти назывались «Разоблаченный Уайльд»), он сдался. Но чувства бушевали в его груди вовсе не из-за этих дурацких гравюр. Их причиной был тот взгляд Уиллы. На мгновение она казалась изумленной, а потом ее взгляд стал совершенно пустым, ничего не выражающим. Это было бесстрастное лицо, которое она являла миру, лицо сдержанной идеальной леди. Его поцелуй разрушил этот фасад лишь на несколько мгновений. Но Аларик начал понимать, что не только ее сдержанность пошатнулась. В нем самом тоже что-то изменилось. Внезапно он испытал отчаянное желание повернуть часы назад. Подтолкнуть ее, заставить ее увидеть в нем Аларика, а не лорда Уайльда. К лорду Уайльду она питала неприязнь. Нет, не так. Уилла ни к кому не питала неприязни, она наблюдала за людьми с таким же дружелюбным любопытством, с каким он наблюдал за людьми в других странах. Только ее интересовали жители ее собственной страны, англичане. Но — и это было огромное «но» — Аларик подозревал, что свое удивительное чувство юмора она показывала только своей подруге Лавинии. Аларик вспомнил, как Уилла смотрела на маленького скунса — дурно пахнущее животное, выращенное для того, чтобы когда-нибудь стать меховым шарфом, — и почувствовал невыносимую тяжесть в груди. Уилла заслуживает спокойной жизни с мужчиной, который убережет ее от вульгарных взглядов и от языков сплетников. Человек, чье изображение расклеено по стенам в доброй половине Англии, не годится ей в мужья. Его известность означает, что на ком бы он ни женился, его жена будет постоянно на виду у публики.

Большинство гостей в это время находились наверху и занимались сложным делом — переодеванием к обеду, то есть тем самым процессом, который превращал его брата в расфуфыренного павлина. Если бы Аларик встретил кого-то из этих гостей прямо сейчас, особенно дам, его бы приветствовали со смесью вульгарного любопытства и благоговения. Неся в руках гравюры, Аларик пошел искать своих младших братьев и сестер. Всего несколько мгновений назад они хихикали по ту сторону двери, но сейчас словно испарились.

В детской он нашел только свою сестру Бетси. Она, казалось, трудилась над большим рисунком.

— Где они? — спросил Аларик, отшвыривая гравюры в сторону.

— Мальчишки? Понятия не имею. — Она закусила губу, сосредоточившись на своем занятии.

Аларика захлестнула волна нежности. Когда он покидал Англию, Бетси была всего лишь девчонкой, но теперь, в шестнадцать лет, она стала почти взрослой.

— Что ты рисуешь? — спросил он, подходя ближе.

Бетси нахмурилась и загородила рисунок рукой.

— Не смотри!

Увидев, что именно она рисует, Аларик застонал.

— Не удивительно, что в этом доме их так много! Это ты их рисуешь!

Бетси усмехнулась в озорной манере, свойственной всем его братьям и сестрам.

— Я считаю, что это справедливо! — закричала она. — Ты хоть знаешь, как много насмешек я вынесла из-за тебя?

Аларик нахмурился.

— Тебя дразнили?

— Ты же знаешь, что я училась в пансионе?

Он отрицательно покачал головой.

— Когда я уезжал, ты была еще дома, с гувернанткой. — Он огляделся. — Такая высокая костлявая особа, где она?

— Мистер Калико привозил ей письма от какого-то ее знакомого джентльмена из Кента, — сказала Бетси. — И однажды она забралась на задок его фургона и уехала, не предупредив ни единым словом. Папа был ужасно недоволен.

— Могу себе представить.

— Но оказалось, что это было к лучшему. Потому что Джоан, Виолу и меня отправили в школу, где нам очень понравилось. Вот только у всех девочек на стене спальни висели картинки с твоим изображением. — Она наморщила нос.

— Я прошу прощения, — сказал Аларик.

— И правильно, что просишь! — воскликнула она, сверкая глазами. — Ты не представляешь, сколько девчонок хотели со мной дружить только в надежде на то, что я приглашу их к нам домой, и они встретятся с тобой. Или что я позже, после нашего дебюта в свете, представлю их тебе.

— Это неприятно, — заметил он.

— Согласна.

Бетси вернулась к своему рисунку. Она отвела руку, чтобы Аларик мог как следует его рассмотреть. Нос у нарисованного персонажа был не таким, какой он видит в зеркале каждое утро, но довольно похожим.

— Что такое я делаю этим мечом, который у меня над головой? — спросил он.

— Сражаешься с белым медведем. Я помещу его вот на это свободное место, как только найду картинку, с которой можно будет его срисовать. Я не помню, как эти медведи выглядят. Сейчас я просто пытаюсь правильно нарисовать твой нос. Он все время получается слишком длинным, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю. — Аларик кивнул. — Если бы я на самом деле выглядел так, как на твоем портрете, я бы потерял львиную долю своих поклонниц, и это было бы прекрасно.

Бетси вздохнула:

— Я пыталась рассказывать девочкам всякие страшилки про тебя, но это не действует.

— Какие еще страшилки?

— Ну например, что твою любимую сварили на завтрак каннибалы, и все в таком роде.

— Только не говори, что тебе разрешили посмотреть эту проклятую пьесу!

— Пока нет, но я про нее слышала. Папа говорит, что я смогу на нее пойти, когда мы в следующий раз поедем в Лондон. — Она показала на смятые гравюры, которые он принес с собой, и сказала почти сочувственно: — Можешь не стараться их снимать, смысла нет. У Леонидаса их еще очень много, он скупил все экземпляры, какие только смог найти. Он дорисовывает к ним кое-какие украшения и завтра собирается их выставить.

— Кое-какие украшения? — глухо произнес Аларик. — Что, например?

— О, бакенбарды и все такое. Рога демона. У него есть красные чернила, так что он может нарисовать довольно-таки неплохой хвост дьявола…

Конечно, это ему невероятно поможет, когда он начнет ухаживать за мисс Вильгельминой Эверетт Ффинч, с сарказмом подумал Аларик.

— Как ты думаешь, я могу каким-то образом отговорить его от этого занятия?

— Нет, — заявила Бетси. Теперь она очень быстро заводила карандашом по бумаге. Нарисованный Аларик держал меч над головой в таком положении, что он бы не смог отбиться даже от воробья, не говоря уже о белом медведе.

— Плоская сторона меча в схватке бесполезна, — заметил он.

Сестра подняла на него взгляд.

— Думаешь, меня это интересует?

— Думаю, что нет, — ответил он. Правда — вещь относительная, он знал это так же хорошо, как и его сестра. Но у него сложилось впечатление, что Уилла видит вещи более прямолинейно. Для нее поток безвкусных портретов, множащихся день ото дня, будет доказательством того, что он ей не подходит. И не имеет значения, что ему самому не нравится его слава.

Аларик ушел из детской, раздумывая, как бы укротить бурный поток общественного внимания, чтобы он стал приемлемым для сдержанной девственницы, питающей неприязнь к знаменитости. Но на ум ничего не приходило. Он мог бы с уверенностью сказать, что являл собой полную противоположность всему, что Уилла хотела бы видеть в будущем супруге. Он невесело усмехнулся. Одно можно было сказать в его пользу — да, кажется, и в пользу всех Уайльдов: если они терпят неудачу, то это неудача с большой буквы.