Володя так спешил, что по дороге повредил у ёлки добрую половину веток. Он то брал её в охапку, то волоком тащил, то ставил на плечо и, балансируя, несколько замедлял шаг, чтобы перевести дыхание. Бурная радость кипела в его груди, и он бы, наверное, запел, если бы не встречные люди. Они и без того, завидя Володю, да ещё с ёлкой, понимающе улыбались ему, а сверстники без стеснения подмигивали и уж затем дружески пожимали руку, поздравляя с женитьбой. При этом Володя всякий раз смущался, хотя ему к таким поздравлениям пора было бы и привыкнуть. Всё происходящее казалось ему столь необычным, что он совершенно не представлял, как надо будет вести себя вечером, в присутствии многочисленных третей. Впрочем, ему ещё легко, здесь он свой человек, а вот каково будет Гале? Чего стоит один Разгулов! Чего доброго, выступит с речью насчёт процветания Снежного и других выступить заставит. Ну, да это уж никакого отношения к свадьбе иметь не будет, это касается Нового года. А вот Новый год без речей не встречают.

Володя с трудом протащил ёлку в дверь и облегчённо вытер испарину со лба. Он увидел накрытый белой скатертью стол, а на нём — аккуратно расставленные тарелки, стаканы и стопки. Гали в комнате не было.

«На кухне, наверно», — улыбнулся Володя и обвёл взглядом стены. Они были попрежнему голы, но на окнах занавески висели не так, как их повесил Володя, над кроватью появился коврик, над тумбочкой — зелёный пейзаж кисти неизвестного художника, пока без рамки. Володя поставил ёлку в передний угол и сбросил с плеч телогрейку. Решил уж идти на кухню, но, обернувшись, увидел на пороге Галю.

Разрумянившаяся от плиты, в стареньком коротком халатике, в пёстром переднике, она представилась Володе совершенно иной, чем он некогда её видел. И было в ней что-то родное, близкое, чего Володя не чувствовал до сих пор, и что теперь так ясно выражалось во всём её облике, даже в том, как она просто, по-домашнему осведомилась:

— Ты почему так рано? Отпустили разве?

— Ну, ясно, отпустили, — сказал Володя. — Не беспокойся, норму я выполнил ещё до обеда… Ох, какая же ты сегодня, Галя! Прямо необыкновенная.

— Отчего же необыкновенная? — чуть смущённо спросила Галя, поправляя передник.

— Отчего — не знаю, а только какая-то другая. Это оттого, наверно, что мне сегодня всё кажется чудесным. Гляди, какую ёлку я принёс. Километров пять на себе тащил.

— Елка, правда, хорошая, только чем же мы её украсим?

Не мог же Володя сказать, что ёлка хороша и без украшения. На мгновение он задумался. Наконец, выход был найден:

— А мы её электрифицируем. Увидишь, как чудесно получится.

Галя вдруг озабоченно наморщила лоб, с затаённым беспокойством спросила:

— Расскажи ты мне, кто у нас будет сегодня? Я ведь никого не знаю.

Володя поудобнее уселся, хотел рассказать о каждом из гостей подробно и деловито, однако серьёзный тон положительно не давался ему в этот необычайный день.

— Будут всё свои люди. Главное, ты не волнуйся, они про тебя давно знают. В пять минут перезнакомишься со всеми. Ну, взять хотя бы начальника лесопункта Разгулова. По виду он — бука, словно ему и на людей не хочется глядеть, а сам ни одной свадьбы не пропустит. В общем, немножко строгий начальник, зато как человек — душа нараспашку. Ты сама увидишь. Он ещё позавчера поздравил меня с законным браком, когда ключ от комнаты вручал…

— Он сам и вручал?

— Да, сам. Говорит: строй себе отдельный дом, всем помогу. А тебе обещал летом новую больницу выстроить — не хуже, мол, городской будет. В общем, хороший человек. — Вспомнив нашумевшую историю с вагонами, Володя смутился и не совсем уверенно повторил: — ты сама увидишь, какой он, передать на словах трудно. А про Сергея Павловича Пелевина я тебе уж рассказывал. Он, наверно, за начальника останется, если Разгулова учиться пошлют. Был тут у нас недавно замполит, сказал, что нынче многим переучиваться придётся, знания обновлять. С Пелевиным мы шагнём! Крепко шагнём! Да, чуть не забыл: у Сергея Павловича, наверно, скоро своя свадьба будет. Люди говорят, да я и сам вижу, что с Устиновой у него не просто дружба… любят они друг друга, по-моему. Одно непонятно: оба они люди прямые, смелые, а вот чувства своего почему-то стесняются.

— Когда по-настоящему любят, всегда стесняются, — сказала Галя, очевидно, вспомнив собственное первое знакомство с Володей.

— Да, это верно, — кивнул Володя. — А ты любишь меня?

— Ты же о гостях хотел рассказать, причём тут я? — попробовала она отшутиться, но Володя упорно не спускал с неё ставшего серьёзным взгляда; не выдержав, Галя усмехнулась, ласково произнесла: — Какой ты, право. Если бы не любила, зачем бы я приехала к тебе?

— Действительно, — смеясь, согласился Володя. — Ведь сегодня наша свадьба. А главное — ты сидишь рядом, да ещё в этом халатике, который надевают только дома. А вот, шёл я сейчас из лесу и вдруг подумал: явлюсь я, и вдруг моей Гали и след простыл. Придёт же в голову такая нелепость… Нет, правда, не скучно тебе здесь?

— У меня такое чувство, словно я уже давным-давно в Снежном. Теперь только бы поскорей познакомиться с людьми.

— Познакомишься — и вовсе почувствуешь себя дома. Подожди, после Нового года я тебя в лес возьму с собой, поглядишь, как мы работаем. Может, и самой захочется электропилой поработать. Извини, опять я не то говорю… Значит, так: Устинова и Пелевин непременно придут, затем Куканов с Женей. Девчат ты уже знаешь, а о ребятах и говорить много нечего. Чудесный народ. Куканов с баяном явится, заиграет, — ноги сами в пляс пойдут. Разгулов наверняка первый выскочит — любит лихость свою показать. А уж Зиночка и подавно… — Володя осекся и быстро взглянул на Галю; она задумчиво перебирала пальцами передник и, повидимому, тщетно пыталась представить себе людей, которых перечислял Володя. При слове «Зиночка» Галя вопросительно и чуть удивлённо подняла брови.

— Все её так называют — не Зина, а Зиночка. Зин у нас много, а Зиночка одна. Она весёлая очень. Частушки любит петь и вообще — славная девушка…

Володя снова умолк, раздумывая, говорить ли Гале о своей дружбе с Зиночкой. «Нет, скажу в другой раз», — решил он, вставая.

— Так, значит, сюда ёлку поставим? Эх, забыл Куканову про аккумулятор сказать! Ну, ничего, успеем. Да, вот что, Галочка, в семь часов в клубе состоится торжественное собрание. Разгулов поздравительный приказ написал. Наверно, из леспромхоза поздравлять будут. Годовой план мы перевыполнили, да и сезонное обязательство решили завершить до срока. И завершим, раз дали слово.

Володя подошёл к окну: видны были две улицы одна уходила к лесу, другая — к станции. Землю обволокли синие зимние сумерки. Кое-где на путях уже зажглись огни, и там сумерки были бессильны в борьбе со светом: чем темнее ночь, тем ярче и веселее светятся электрические лампочки на столбах, указывая дорогу; уходящим и прибывающим поездам. В лесу сейчас тоже, наверно, зажглись огни, и люди только тогда вспомнят, что на дворе ночь, когда увидят над головой усеянное: звёздами небо. Володя невольно поднял глаза к небу: оно сегодня совершенно чистое, но звёзд на нём пока ещё мало — лишь Полярная, мерцая, торжественно сияет над посёлком. Хотя окна домов ещё не озарились светом, Володя знал: в каждом доме, в любой квартире идёт предпраздничная суета. Женщины застилают столы новыми скатертями, возятся у плит, развёртывают покупки и ежеминутно поглядывают на дверь: не идёт ли хозяин. Дети украшают ёлки и с замиранием сердца гадают, что принесёт им Дед-Мороз. Сколько тостов будет произнесено сегодня в Снежном! Да и только ли в Снежном?

Внезапно Володя приник лицом к стеклу и радостно улыбнулся. С улицы отчётливо донеслись знакомый перестук мотовоза и долгий пронзительный звук сирены. Это лесорубы дневной смены возвращались в посёлок, и то в одном окне, то в другом загорался свет. Володя то же бросился к выключателю. И вскоре весь Снежный озарился огнями, и ночь, только что надвигавшаяся на посёлок, отступила далеко в лес.