Сознание возвращалось медленно, толчками, будто она всплывала из глубины тёмного омута. Сначала пришёл звук — далёкий, монотонный гул, похожий на ветер в печной трубе. Потом запах: камень, сырость, лёгкий аромат сухих трав и чего-то ещё, неуловимого, чужого. А затем — ощущение тепла. Её сын по-прежнему был у неё на руках. Она почувствовала его тельце, услышала ровное сопение и с облегчением выдохнула.

Анна открыла глаза.

Над головой нависал каменный свод — грубый, из тёмного, почти чёрного камня, с выступающими балками, которых она никогда прежде не видела. Свет просачивался откуда-то сбоку, слабый, желтоватый, и дрожал на стене, словно живой. Она лежала не на скамейке. Под ней была кровать — жёсткая, но вполне сносная, с соломенным тюфяком, застеленным грубой, но чистой тканью. Её собственная куртка исчезла. Вместо неё на плечах оказалось что-то мягкое, шерстяное — не то плащ, не то одеяло.

Она резко села, прижимая сына к себе. Голова закружилась, но Анна сжала зубы и огляделась. Комната была небольшой, полностью каменной — стены, пол, потолок. Ни обоев, ни краски, только голый камень, кое-где тронутый зеленоватым налётом. В углу стоял массивный деревянный шкаф с резными ручками, потемневший от времени. Рядом — колыбель. Настоящая плетёная колыбель на изогнутых полозьях, застеленная белыми пелёнками. Не подгузниками, не одноразовыми вкладышами, а самыми настоящими тканевыми пелёнками, сложенными аккуратной стопкой. Анна моргнула. Пелёнки. Кто в наше время пользуется пелёнками?

Она перевела взгляд на окно. Оно было странным — не прямоугольным, а округлённым сверху, словно арка, с частым переплётом из тёмного металла. Стекло в нём было мутное, неровное, с пузырьками воздуха — такое она видела только в краеведческом музее на экскурсии. За окном брезжил серый рассвет, и сквозь мутное стекло можно было разглядеть голые ветви деревьев и клочок неба — бледно-лилового, совсем не такого, как в её городе. Слишком чистого, слишком прозрачного, и облака плыли слишком быстро, подгоняемые невидимым ветром.

Анна поднялась, стараясь не разбудить сына, и на ватных ногах подошла к окну. Пол был холодным, но не ледяным — где-то внизу, видимо, топили. Она прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз. У неё перехватило дыхание. Под окном расстилался внутренний двор, вымощенный булыжником, а дальше — зубчатая стена, башни, островерхие крыши, теряющиеся в утреннем тумане. Замок. Она находилась в замке. Настоящем, каменном, с бойницами и флюгерами. Не декорация, не реконструкция — живой, дышащий холодом и древностью замок.

Руки задрожали. Она отступила от окна и снова оглядела комнату, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Шкаф. Она открыла его. Внутри висела одежда — простая, явно женская: длинные платья из грубой шерсти, передники, чепцы, нижние сорочки. Всё было чистым, аккуратно выглаженным, но выглядело так, будто сошло с музейной витрины. Никаких молний, никаких пуговиц-кнопок — только шнуровка и деревянные пуговицы. На нижней полке лежали тёплые чулки и кожаные туфли на плоской подошве. И рядом — ещё одна стопка пелёнок, крошечные рубашечки для младенца и мягкое одеяльце из небелёной шерсти.

Её сын заворочался и захныкал. Анна машинально покачала его, расстегнула странную сорочку, в которую её кто-то переодел, и дала грудь. Малыш причмокнул и затих. Она стояла посреди каменной комнаты, в чужой одежде, в чужом мире, и кормила своего ребёнка, стараясь не думать о том, что всё это — безумие. Но где-то глубоко внутри уже зрела догадка. Визитка. Старик с крючковатым носом. Его слова: «Служанка нужна. Еда. Жильё. Оплата. Думай». Она подумала. Вернее, жизнь за неё подумала. И вот она здесь.

На столе у стены, о котором она поначалу не заметила, стоял поднос. Анна подошла ближе. На глиняной тарелке лежали ломти тёмного хлеба, кусок жёлтого сыра и несколько полосок вяленого мяса. Рядом — кружка с водой и миска с чем-то похожим на овсяную кашу, ещё тёплую. От каши поднимался пар, пахло травами. Кто-то явно ждал её пробуждения. Анна присела на край кровати и, не выпуская сына из рук, принялась есть. Хлеб был грубый, с отрубями, но удивительно вкусный. Мясо — солёное, чуть сладковатое. Каша отдавала мёдом и чем-то пряным. Она ела, не замечая слёз, которые катились по щекам. От облегчения? От страха? Она и сама не знала.

Когда поднос опустел, Анна наконец решилась переодеться. Из всей одежды в шкафу она выбрала самое простое серое платье с длинным передником, тёплые чулки и мягкие туфли. Всё пришлось впору, будто на неё и было сшито. Сына она перепеленала в местные ткани, с удивлением отметив, что пелёнки пахнут не химией, а сушёной лавандой и чистотой. Малыш смотрел на неё ясными глазёнками и улыбался, не подозревая, что мир вокруг перевернулся с ног на голову.

Не успела она завязать последний узелок на чепчике, как в дверь постучали. Стук был негромким, но уверенным. Анна вздрогнула, поправила сына на руках и тихо сказала:

— Войдите.

Дверь отворилась бесшумно, и в комнату вошла женщина. Она была немолода, но и не стара — крепкая, с прямой спиной и седыми прядями в тёмных волосах. Одета она была так же просто, но с той же странной добротностью: длинное тёмное платье, белый передник, на плечах — шерстяная шаль. Лицо у неё было спокойное, даже строгое, но в глазах читалось нечто похожее на сочувствие. От неё пахло травами, дымом и свежей выпечкой — запах кухни, уютный и почти родной.

— Очнулась, стало быть, — произнесла женщина, и голос у неё был низкий, грудной. — Доброе утро, милая. Я Марта, повариха здешняя. И, почитай, единственная живая душа во всём замке, не считая хозяина. Теперь вот ты будешь.

— Повариха? — Анна машинально оглянулась на поднос с кашей. — Это вы приготовили?

— Я, — кивнула Марта. — Готовить-то я горазда, да только одной мне уже тяжело. Замок большой, работы невпроворот. А остальные слуги… — она чуть поморщилась, подбирая слово, — они, скажем так, не шибко смышлёные. Скелеты.

Анна замерла. Ей показалось, что она ослышалась.

— Скелеты? — переспросила она.

— Самые настоящие, — Марта вздохнула и присела на край кровати без приглашения. — Господин-то некромант. Ему костяки поднять — раз плюнуть. Они и полы моют, и дрова таскают, и пыль вытирают. Но беда в том, что мозгов у них нет совсем. Им что ни скажешь — исполняют буквально, без рассуждения. Скажешь «принеси воды» — притащат ведро, а что вода из колодца, а не из пруда — не допрут. Скажешь «вымой пол» — будут тереть одной тряпкой до дыр, пока не остановишь. И командовать ими нужен человек живой, с головой. Потому-то господин и ищет обычных слуг, чтобы распоряжались костяными да за порядком следили. Я-то на кухне больше, мне некогда по замку бегать.

Анна слушала, и в голове у неё постепенно складывалась картина. Значит, замок полон ходячих скелетов, которые выполняют чёрную работу, но за ними нужен глаз да глаз. И именно для этого её наняли — чтобы быть этим глазом. Это было странно, пугающе, но в то же время… понятно. Она умела работать руками, умела организовывать, а уж с туповатыми помощниками ей было не привыкать — на стройке вечно попадались такие кадры.

— И много их? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Десятка три, — ответила Марта. — Но ты не бойся. Они смирные, агрессии никакой. Просто тупые, как пробки. Привыкнешь. Я вот привыкла.

В коридоре послышался какой-то звук — лёгкий перестук, будто кто-то рассыпал костяшки домино. Анна вздрогнула, но Марта только отмахнулась.

— Это, наверное, Костик опять ведро уронил. Вечно с ним так. Ладно, я чего пришла-то. Хозяин велел передать: как отдохнёшь да поешь, чтобы спустилась в кабинет. Контракт обговаривать.

— Контракт, — эхом повторила Анна. — Так это правда? Это всё…

— Правда, — кивнула Марта. — Ты в замке господина Элиаса ван Дерра, что в долине Туманов. И ты не в своём мире, уж не знаю, как там у вас называется. Он тебя выбрал. Призвал. Как и меня когда-то.

— Призвал? — Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. — И вас тоже? И вы… не захотели вернуться?

Марта мягко улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Я здесь уже пятнадцать лет, милая. Попала в этот мир такой же неприкаянной, как ты. Муж выгнал из дому, детей у нас не было, родни — никакой. Шла по улице, думала, куда податься, — и вдруг он. Господин. Появился из ниоткуда, как сейчас перед тобой. Сказал: «Служанка нужна. Еда. Жильё. Оплата. Думай». Я и подумала. И не пожалела ни разу.

Анна смотрела на неё во все глаза.

— И вы… не захотели вернуться? — повторила она.

— Зачем? — пожала плечами Марта. — Там у меня ничего не осталось. А здесь — семья, дом, дело. Сын у меня в магической академии учится, на целителя. Дочка за купца вышла, в городке живёт, что внизу, в долине, и внучка у меня уже есть — три годика, копия я в детстве. Когда господин спросил, не хочу ли вернуться обратно, я даже думать не стала. Здесь моя жизнь. Так что не боись, милая. Может, и у тебя здесь сложится.

Анна слушала и чувствовала, как что-то в груди медленно отпускает. Значит, это возможно. Не просто выжить в чужом мире, а обрести в нём дом, семью, счастье. Марта была живым доказательством. Обычная женщина из другого мира, выгнанная мужем, не имевшая ничего, — и вот она здесь, с детьми и внуками, уверенная и спокойная.

— Спасибо, — тихо сказала Анна. — Мне… мне это важно было услышать.

— Знаю, — Марта поднялась и отряхнула передник. — Потому и рассказала. А теперь идём, господин ждать не любит. Дитё я пока понянчу, внучку свою часто нянчу, так что привычная.

Она протянула руки, и Анна, поколебавшись мгновение, передала ей сына. Марта взяла младенца бережно, привычно, и малыш не заплакал, а лишь уставился на новое лицо с любопытством. Анна поправила передник, одёрнула платье и вышла вслед за поварихой в коридор.

Замок встретил её гулкими шагами и холодным сквозняком. Коридоры были длинными, полутёмными, освещёнными лишь редкими масляными лампами, в которых колыхались крошечные язычки пламени. Стены здесь были увешаны гобеленами — выцветшими, но всё ещё прекрасными, с изображениями сцен охоты и каких-то мифических существ. Под ногами то тут, то там пробегали тонкие трещины, но всё было чисто, без пыли и паутины. И пока они шли, Анна заметила первого скелета.

Он стоял в нише у окна, неподвижный, как статуя, и держал в костяных пальцах метлу. Одет он был в грубую холщовую рубаху и штаны, на черепе покоилась соломенная шляпа — нелепая, совсем не подходящая к обстановке. Пустые глазницы смотрели в стену, и если бы не лёгкое позвякивание костей, когда скелет чуть повернул голову на звук шагов, Анна могла бы принять его за манекен.

— Это Бернард, — небрежно бросила Марта через плечо. — Один из младших. Он метёт западное крыло. Уже неделю метёт, потому что я забыла сказать ему остановиться. Видишь, что значит — тупой.

Анна не ответила, лишь крепче сжала край передника. Сердце колотилось, но она заставляла себя идти ровно. Если это её новая реальность — что ж, она примет её. В конце концов, скелет с метлой ничем не хуже пьяного прораба, который орёт и машет кулаками.

Марта привела её к высокой дубовой двери с резным узором в виде переплетённых листьев и черепов — маленьких, почти незаметных среди орнамента. Анна сглотнула, и Марта легонько подтолкнула её в спину.

— Не бойся, — шепнула она. — Господин суров, но справедлив. И детей не обижает. Иди.

Дверь отворилась, и Анна шагнула в кабинет.

Это была большая комната, заставленная книжными шкафами до самого потолка. Сотни, тысячи книг в кожаных переплётах, свитки, какие-то приборы из меди и стекла, колбы с разноцветными жидкостями, пучки засушенных трав, развешанные по стенам. В центре, перед массивным письменным столом, горел камин, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены. А за столом, в высоком кресле с резной спинкой, сидел тот самый старик.

При свете камина он выглядел ещё более худым и бледным, чем на вокзале. Его длинные седые волосы были распущены, а крючковатый нос отбрасывал уродливую тень на впалую щёку. Он поднял глаза на Анну, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Пришла, — произнёс он всё тем же глухим, отрывистым голосом. — Хорошо.

Анна остановилась посреди комнаты, не зная, куда деть руки.

— Вы… это вы были там. На вокзале. Я ничего не понимаю. Что это за место? Зачем я вам?

Старик чуть склонил голову набок и указал длинным пальцем на стул напротив стола.

— Сядь. Разговор долгий.

Она села, чувствуя, как дрожат колени. Старик откинулся в кресле, и пламя камина на мгновение отразилось в его прозрачных глазах.

— Я — Элиас ван Дерр, некромант, как тебе уже, вероятно, доложили. Местные жители меня сторонятся. Живая прислуга не держится: сбегают, боятся, распускают слухи. А мёртвая прислуга, — он сделал паузу, и Анна поняла, что речь о скелетах, — хороша лишь для простейших задач. Им нужен надсмотрщик. Нужен человек с ясной головой и твёрдой рукой, который сможет организовать их и при этом не упадёт в обморок при виде костей. Я наблюдал за тобой, Анна. Ты подходишь.

— Наблюдали за мной? — переспросила она, и в горле у неё пересохло. — Откуда вы меня знаете?

— Я умею заглядывать в щели между мирами, — ответил некромант уклончиво. — Видел твоё отчаяние, твоё упорство, твои руки, которые не боятся работы. Ты была на грани, а я предложил путь. Ты выбрала его. Теперь осталось лишь скрепить выбор контрактом.

Он подвинул к ней лист пергамента. Анна склонилась над документом, и строки на незнакомом языке вдруг стали понятными, словно кто-то нашёптывал перевод прямо в ухо. Условия были просты: она поступает в услужение к господину ван Дерру на один год. В её обязанности входит надзор за костяными слугами, поддержание чистоты в замке, помощь Марте на кухне и выполнение личных поручений хозяина. Жалованье — десять золотых в месяц, предоставление комнаты, питания и защиты. Ребёнок остаётся при ней, никто не вправе разлучить их. Через год контракт может быть продлён или расторгнут по желанию любой из сторон.

— Я согласна, — сказала Анна, поднимая глаза. — Но у меня есть ещё одно условие.

Старик чуть приподнял бровь, и на его лице мелькнула тень любопытства.

— Слушаю.

— Я по профессии маляр-штукатур. Если в замке что-то нужно отремонтировать, покрасить, оштукатурить — я могу это делать. За отдельную плату. И, может быть, со временем обучить пару ваших… скелетов, если они вообще способны учиться.

Элиас ван Дерр издал сухой, трескучий звук, похожий на карканье ворона.

— Маляр-штукатур, — повторил он, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на веселье. — Замку семьсот лет. Поверь, работы для тебя хватит. Что же до скелетов — обучить их вряд ли получится, но командовать ими на стройке ты сможешь. Договорились.

Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и добавил несколько строк в пергамент. Потом протянул перо Анне. Пальцы её дрогнули, но она твёрдо вывела своё имя. В тот же миг по бумаге пробежала золотистая искра, и Анна почувствовала, как где-то глубоко внутри, под сердцем, затянулся невидимый узел. Магия. Настоящая магия, признавшая её подпись.

— Контракт заключён, — произнёс некромант торжественно. — Добро пожаловать в замок ван Дерр, Анна. Теперь ты часть этого дома.

Когда она вышла из кабинета, Марта уже ждала её в коридоре с младенцем на руках и с довольной улыбкой.

— Ну вот и славно, — сказала повариха, передавая ей сына. — Теперь обживайся. Завтра покажу тебе замок, представлю костякам, расскажу, кто на что способен. А сегодня отдыхай. Ты намаялась, бедная.

Анна прижала сына к себе и вдохнула его родной, молочный запах. За окнами коридора уже разгорался день, и сквозь мутное стекло пробивались золотистые лучи. Мир вокруг был чужим, непостижимым, полным скелетов, некромантов и древней магии. Но впервые за долгие недели она не чувствовала себя загнанной в угол. У неё была крыша над головой. У неё была работа. У неё была союзница — повариха с похожей судьбой, сумевшая обрести здесь счастье. И скелеты, которые, может быть, и туповаты, но зато не предадут.

Она вернулась в свою каменную комнату, села на кровать и, укачивая сына, стала смотреть, как солнечный свет медленно ползёт по стене, разгоняя тени. Где-то вдалеке, в коридоре, послышался знакомый перестук — наверное, Бернард снова уронил метлу. Анна вдруг улыбнулась.

Завтра начнётся новая жизнь. И она к ней готова.