– Александр, как твои дела?

Суворов неприязненно сощурился на старого знакомого. Николая Трегубова он знал давно, и ничего хорошего о нем сказать не мог. Сплетник, склочник, из тех, что задним числом всегда умнее всех. Еще и кляузы писать любит!

– Отлично, друг мой. А твои?

– Вполне, вполне. Я как раз из Петербурга; не слышал ты, какая там смешная история приключилась?

И не слышал, и слышать не хотел, но ведь не заткнешь паразита, пока не выговорится. А то и свой кусок мяса попытается урвать!

Как в воду глядел.

– А Долли Мерчанская, представь себе, видела в столице твою супругу. Вы же развод так и не получили?

– Нет, – скрипнул зубами Александр.

– Вот, Варвара как раз куда-то торопилась, Долли ее позвала, но твоя супруга сделала вид, что не видит бедную Мерчанскую. Та ужасно расстроилась.

– Неужели не нашлось, кому утешить бедняжку? – съязвил Александр. Неразборчивость в связях Долли Мерчанской была притчей во языцех всего высшего света. Если в столице и остались мужчины, которые ей не попались в хищные лапки, то только младенцы[104].

– Конечно, нашлось. Но такое пренебрежение от подруги! Ты уж поругай свою супругу, ты же знаешь, что они с Долли были лучшими подругами!

В этом Александр тоже сильно сомневался. Но не давать же негодяю впиться в горло?

– При встрече – обязательно.

– Когда-то вы еще встретитесь? Говорят, Варвара куда-то уехала. И сына забрала.

– И что?

– Может, в имение?

– Не знаю.

Равнодушие было показным, Трегубов это видел и впился с новой жаждой сплетен.

– Говорят, и Андрей Прозоровский уехал, даже на похоронах отца не был.

– Иван Андреевич умер? Какая жалость…

Забавно, но к старикам Суворов неприязни не питал и за неудавшийся брак на них не обижался. Отец точно хотел как лучше. А Варварин отец… мог он знать, какая дочь у него растет?

Ну…

Александр не знал ответа. Мог знать, а мог и не знать. Помирить он их пытался всерьез и расстраивался тоже всерьез, этого достаточно.

Да и что стариков винить?

Сами, все они сами с Варварой натворили. В основном, конечно, Варя, но и он тоже, когда первый раз мириться согласился. Тогда еще рвать надо было, рассечь как саблей, начисто, было б не так больно!

– Александр! Ты меня слышишь?

– Что? – отвлекся от своих мыслей Суворов.

– Может, они сейчас все в имении? И Андрей, и Варвара, поди, денег-то у них на столичную жизнь и нет?

– Может быть.

Но помогать Суворов не собирался, вот еще не хватало.

От кого Варя ребенка прижила, вот тому и помогать. А его – увольте.

Больно.

До сих пор – больно.

* * *

– Что мы будем делать, Наполеоне?

Летиция смотрела на сына, и Наполеон чувствовал себя так, словно ему на плечи гранитную плиту положили, и давит она, и плющит, и выбраться-то из-под нее нельзя никак…

А что бы он делал, если бы не его русские друзья? Что бы сказал матери?

Да что там!

Если бы не Андрэ и Барбара, он бы даже плантацию сохранить не смог, и дом бы пришлось продать, и вообще… уехать с Корсики, наверное. От греха[105].

Что бы еще придумали Къеза и Стронци?

Наполеон не хотел этого знать. Главное, сейчас он может действовать свободно и знать, что его спина прикрыта. И стоят за ней друзья, и держат – крепко.

– Матушка, а что мы МОЖЕМ сделать? Джузеппе, дядя, давайте поговорим серьезно. Мы можем объявить кровную месть?

Дядя, кстати тоже Джузеппе, нахмурил брови.

– Мы не сможем мстить, Наполеоне. Скажут – не за что. Мы не сможем ничего доказать.

– Именно, – прищелкнул пальцами Наполеон. – И вообще… то, что они сделали, подло это! Гадко и подло!

Кто бы с ним спорил?

И гадко, и мерзко, и вообще, какое ругательство ни возьми – оно сюда подойдет. Яд, вот так, через любовницу… мерзость!

– Ты предлагаешь забыть?

– Нет, – мотнул головой Наполеон, – я предлагаю отплатить той же монетой. Если подумать, я могу объявить месть, но у Стронци три сына, у Къеза четыре, и все взрослые, и мы с Джузеппе закончимся быстрее, это уж точно. Мама, а потом и до вас с малышами доберутся, мне ли тебе рассказывать, КАК это бывает?

Летиция качнула головой.

– Не надо.

Про вендетту она знала многое, как и любая корсиканка[106].

– Вот. Мама, я предлагаю поступить так, чтобы отец посмеялся. Чтобы негодяи не получили ничего от его смерти.

– Как именно? – Дядя Джузеппе смотрел с интересом. Как священнослужитель, кровопролития он не одобрял. Как корсиканец… сам бы убил! Только… он действительно закончится быстрее. Хорошее выражение, надо запомнить.

– А это вопрос к вам, дядя. Кто у нас основной конкурент синьора Къеза?

– Синьор Галеотти, – не задумался дядя. – Себастьяно Галеотти.

– Вы с ним, случайно, не знакомы? Не нуждается он в скромной плантации? И в доме?

Джузеппе сощурился.

– Я могу с ним переговорить. И… думаю, он согласится.

– Плюнуть в суп конкуренту. – Наполеон заложил руки за спину, прошелся по отцовскому кабинету. Движение успокаивало. – Договоримся, получим хорошую цену за свое имущество, и вы, матушка, начнете собираться.

– Куда?

– Сначала вы поедете в Париж. А оттуда – в Россию.

– КУДА?! – ахнул Джузеппе, тот, который брат. – Наполеоне, ты с ума сошел?

– Нет. Послушай, я артиллерист, а войны во Франции быть не должно. Так я буду расти в чинах очень долго, а я хочу быть генералом.

– Допустим. И что?

– В России сейчас идет война с турками. Им требуются люди, и у меня есть те, кто замолвит за меня словечко.

– Эти… твои русские?

Летиция никогда не видела столь быстрой перемены на лице сына. Наполеон словно расслабился на секунду и улыбнулся.

– Матушка, когда ты их узнаешь, ты их тоже полюбишь. Они… они могли бы стать настоящими корсиканцами!

Была бы Летиция собакой, у нее бы шерсть дыбом поднялась.

– Ты… ты кого-то полюбил?

Сын посмотрел недоуменно, а потом захохотал так, что оконное стекло жалобно тренькнуло.

– Мама, ты что?!

– Ты так сказал… – Летиция уже поняла, что ошибается, но как тут не уточнить? – Словно… любишь.

– Люблю, – даже не засомневался Наполеон. – Как дядю, к примеру. Или вот, Джузеппе. Они как родные ко мне отнеслись, я к ним заезжал, так они все сделали, чтобы мне хорошо было.

– Это… мадам Барбара?

– Вот прямо скажу – будь она лет на двадцать моложе – женился бы, – засмеялся Наполеон так, что у матери окончательно отлегло от сердца. Это – не то! – А как она готовит! Это что-то! Она даже в честь моего приезда торт испекла, так вкусно! Так и назвала – «Наполеон»! И дочка у нее замечательная, на пару лет старше Элизы. Они могут подружиться.

Летиция окончательно расслабилась. Нет, ничего такого тут нет… романтического. Просто мальчик там согрелся и оттаял. И эти люди оказались достаточно умны и благородны, чтобы помочь ему, не задев гордости сына. Хотя они и им помогли.

Ах, если б не Григори… Летиция даже поежилась. Так вот, можно жить – как спать с гадюкой под кроватью. Не знать, что она там есть, а она сидит, и шипит, и укусит же! Обязательно цапнет!

– Матушка, ты меня отвлекла с этой любовью, – махнул рукой сын, и Летиция невольно улыбнулась.

Нет, никого плохого он себе не нашел, уже радует. Наслышана она, какие мерзкие нравы в этой Франции, чуть ли не в свальном грехе живут! Мужчине, конечно, проще, но… найдется какая-нибудь гадина, обовьет… обязательно же найдется!

– Так вот. Я еду в Россию и там воюю. А вы едете следом. Андрэ обещал сопроводить вас и помочь устроиться для начала.

– Не Барбара? – все же решила уточнить Летиция.

– Она сказала, что у нее еще есть дела в Париже, – легко отмахнулся сын. И Летиция успокоилась окончательно. Будь у этой женщины виды на ее мальчика, уж она бы его так легко не отпустила. Точно!

– Говорят, там снег и холодно?

– Барбара сказала, что Россия большая и там есть места, в которых тепло и хорошо. И там тоже можно выращивать виноград, и тутовник, и шелк делать. Освоиться они помогут, а там и я приеду.

– И языка мы не знаем.

– Матушка, дети легко его выучат, даже я уже начал. И ты справишься, я уверен.

– Посмотрим, может, и я приезжать буду? – задумался дядя Джузеппе.

– Смотри, думай… дядя, я уверен в одном. Если Андрэ и Барбара взяли на себя эти обязательства, то помогут. Даже и разговора не будет!

– Тебе повезло встретить хороших людей, Наполеоне. Но мне так страшно. – Летиция обхватила себя за плечи. – Другая страна… считай, другой мир.

– Матушка, а что мы теряем? Другая страна, но и там ведь люди живут! И неплохо живут! А здесь… нас в покое не оставят. Григори молодец, но он же не бессмертный! Дядя, я правильно понимаю, если ты здесь… ты проверил его слова?

– Да, Наполеоне. – Разница в возрасте у дяди и племянника была не слишком большая, так что обращались они друг к другу запросто. И сутана не мешала. – Григори все правильно узнал и не врал нам, ни в чем не врал.

– Вот. Матушка, это не трусость. Я готов отдать свою жизнь, чтобы отомстить за отца, но месть должна быть продуктивной. Не только кровавой!

– И что ты предлагаешь?

– Пока сделать вид, что смирились, и уехать. А потом… я еще вернусь. Или Джузеппе, да, братишка? Но сейчас для меня важнее спасти тебя и младших.

И с этим Летиция не могла спорить.

Что уж там!

Младшему всего четыре года! Даже еще четырех толком нет, будет только! Как сберечь детей, если Карло – отравили? Как?!

Если ей надо будет уехать в чужую холодную страну, переломить себя… да и пусть! Она справится!

– Я согласна, Наполеоне. Что и как мы будем делать?

– Матушка, тогда дядя Джузеппе отправляется к синьору Галеотти. Потихоньку продаем все, тем временем вы собираетесь, словно бы в Париж. Погостить к Барбаре.

– А…

– Лишнее придется тоже продать. Комоды, сундуки, часть вещей – это все можно купить, – отрезал Наполеон. – С собой надо брать только памятное. Писать только про «погостить», с Андрэ и Барбарой я поговорю.

– Хорошо, – согласилась Летиция.

Мальчик вырос. Совсем взрослый стал.

Наполеон словно почувствовал ее мысли, сделал шаг и крепко обнял мать.

– Не бойтесь, матушка. Я обещаю, все будет хорошо. В России люди хорошие, вы уже видели Григори, и остальные не хуже.

Летиция в этом сомневалась, но спорить не стала. И правда… выбора нет!

Значит – надо бежать. А с Къеза и Стронци можно и потом разобраться. Будет еще время.

Прощать и забывать Летиция ничего не собиралась, они ей еще ответят за Карло.

* * *

Виконт де Полиньяк чувствовал себя отвратительно.

Даже не так.

Ужасно, кошмарно… жизнь была кончена.

Кажется, другого выхода у него нет, только пулю в лоб!

Но… но так хочется жить!

Виконт обожал жизнь во всех ее проявлениях, обожал настолько, что старался получать от нее все удовольствия – и вот результат! Наследство отца, которое и так было не слишком большим, он промотал в шесть лет.

Потом кончились друзья, готовые дать взаймы.

Потом закончились и случайные знакомые. На богатую невесту он даже не рассчитывал. Можно помечтать, конечно, но богатых наследниц мало, а желающих много. Дураком Арман не был и отлично понимал – на всех не хватит.

Кое-как, пробавляясь случайными выигрышами и платой за протекцию в свете, он еще держался на плаву, но…

Но!

Он почти физически чувствовал, как его время истекает, как оно заканчивается.

Виконт был по-прежнему принят в свете, он, как и раньше, знал всех и вся, он был любезен и очарователен, он блистал и покорял женские сердца… или правильнее сказать – кровати?

Хватало тех, кто пожелал бы разделить с ним кровать, но не жизнь и не состояние.

Арман впадал в отчаяние, из которого его не смогла вывести даже гадалка. Да-да, та самая, знаменитая, мадам Изида, которая, по слухам, предсказала королеве смерть…

Она сказала тогда Арману: «Ваше спасение придет с севера. Я вижу снег, холод и золото».

Но что бы это значило?

И когда оно придет? Сроки-то гадалка не сказала, это тоже понятно!

Если подождать еще… он может просто не дождаться. Но дело было совершенно верное, просто проклятый гнедой подвернул ногу и не смог прийти первым… хорошо бы, проклятую скотину отправили на живодерню! Если бы он выиграл скачки, Арману хватило бы на месяц, а то и два!

Так нет же!

Тварь копытная!

Примерно в таком настроении Арман и пребывал, отправляясь в бордель. Оттуда его пока еще не гнали… не потому, что он хорошо платил. Просто виконт всегда приводил с собой друзей, которые платили щедро, а хозяйка вписывала в счет пару золотых.

Так уж получилось, он ей когда-то помог, ну и…

Сегодня, впрочем, Женевьев была занята.

Как шепнула ему Роза, хозяйка и большинство девочек сейчас развлекают американцев. У них-то денег куры не клюют…

Виконт сильно оживился и поинтересовался, нельзя ли ему присоединиться к столь возвышенному обществу? Общество возражать не стало.

В гостиной было весело и приятно. И с одной девушкой приятно, и с другой приятно, и вообще…

А самое-то приятное, что платить не придется!

Хотя и об этом разговор зашел.

– Сэр Брайан, – представился один американец.

– Сэр Дональд.

– Виконт де Полиньяк, – представился Арман. – Разве в Америке есть титулы?

Маркиз де ла Файетт вроде как говорил, что в Америке равноправие и никаких господ там нет, или он что-то напутал?

Мужчины переглянулись с удивленным видом.

– Конечно, есть. У нас немного иначе, но у нас тоже есть родовые поместья, и рабы есть.

Варя, недолго думая, рассказала англичанам про южные штаты. Она справедливо полагала, что это ближе к картине мира знатных французов, чем Сити и Нью-Йорк. Да и информации на эту тему у нее было больше, стоит вспомнить «Унесенных ветром». Действие там позже происходит, но смысл ведь тот же!

Вот это сейчас и обрушилось на голову виконта.

Мужчина подумал немного, и вздохнул:

– Наверное, это выгодно.

Брайан тоже вздохнул.

– Выгодно ли? Нет, настоящая выгода – это золото.

– Золото? А в Америке есть золото?

Образование у виконта тоже прихрамывало. Оно имелось, но в его картине мира центром вселенной был Париж. Женщины, вино, карты, ставки, а Америка… а что – Америка?

Английская колония, населенная всяким сбродом, ссыльными, беглыми, короче, слили туда всякую пакость, чтобы она у порядочных людей под ногами не мешалась. И индейцы там, кажется, были?

Или уже, обратно, нет?

Ах, есть, но не везде, и белые люди их уверенно изничтожают?

Вот и правильно! Каждому разумному человеку ясно, что только белая раса достойна жизни, а остальные должны или работать на нее, или быть уничтоженными[107].

А что там про золото?

Расскажите, пожалуйста? Интересно же!

Джентльмены выдали Варину заготовку так согласованно, будто год репетировали. Хотя на самом деле – меньше.

Есть – Аляска.

Так она русская, но чем эти русские отличаются от индейца? По мнению англосакса – ничем!

На Аляске найдено золото.

Его уже начали добывать, но этого мало! Русские пока не спохватились, и умные американцы, во-первых, должны до той поры вывезти как можно больше золота. А во-вторых, сделать так, чтобы русские не смогли забрать у них Аляску. То есть построить форты, укрепления, закупить еще пушки, да много чего!

Почему сейчас никак?

А война за независимость дорого обошлась США. И она еще не закончена, и Англия пакостит своей бывшей колонии как может.

Это понял даже Арман.

Де Ла Файетт как раз и воевал на той войне и привез оттуда странные идеи насчет равноправия и братства… глупости какие!

Понятное дело, глупости!

Вот… потому американцы приехали сюда. Они надеялись найти помощь и поддержку, но… официально они действовать не могут! Франция не хочет ссориться с русским медведем!

А неофициально… им нужны деньги.

Нет, не просто так. Они вернутся в конце квартала… понимаешь, Арман, это вроде акций. Ты даешь деньги, мы их вкладываем в добычу золота. Это не сто процентов, это все триста – четыреста, просто НЕТ у нас сейчас денег достаточно! Поэтому ты вкладываешь луидор, мы добываем золота на четыре луидора, два возвращаются тебе, а два остаются нам, и мы на них строим, что надо, покупаем оборудование, оружие… понимаешь?

Это Арман понимал.

И сощурился.

Кое-что он мог наскрести.

– В конце квартала?

– Ну… мы не хотели принимать инвестиции от частных лиц. Ты же понимаешь, друг…

Арман понимал.

Сколько он может наскрести? Не так чтобы много, но… но у него много знакомых!

– Мы хотели поговорить с крупными дельцами, возможно с банками… с теми, кто не связан с Англией.

– Банки будут тянуть, а вам деньги нужны достаточно быстро. – Это Арман понимал. – Так может, сначала лучше сто небольших инвесторов?

Уговаривать американцев пришлось долго.

Упорно, муторно, еще и на следующий день пришлось чуть ли не заново упрашивать. Но своего он добился.

Получил на руки шесть акций, каждая из которых стоила полноценный двойной луидор, и положил их в шкатулку.

Конец квартала, говорите?

Ему, правда, честно сказали, что это почти три месяца, но это ничего. Он подождет… будем считать, это – тоже ставка.

* * *

– Синьора Барбара, здравствуйте.

– Наполеоне! – Варя обрадовалась мальчишке. – Ты с Корсики?

– Да.

– Надеюсь, ты не проездом? Ты остановишься у нас хоть на пару дней?

– Конечно, синьора.

– Тогда я сейчас распоряжусь. Вперед – мыться, переодеваться, отдыхать. А я загляну на кухню.

– А торт будет? – Выражение лица у юноши было такое, что Варя только рассмеялась. Ну мальчишка же! Вот как есть – мальчишка!

– Будет, но завтра утром. Я его сегодня сделаю и поставлю, чтобы пропитался как следует.

– Синьора, я об этом торте вспоминал всю дорогу, – честно сознался Наполеон.

Варя засмеялась без малейшего кокетства.

– Когда женишься – приведешь жену. Научу ее, как тортик печь.

– Обещаю!

– Наполеоне!

И вихрь в оборках и лентах опять повис на шее у парня.

– Натали!

– Ты приехал? А надолго?

– Дня на два.

– Тогда успеем еще в нарды сыграть! Я хочу отыграться за прошлое поражение!

– Ната! Что за ребенок? Дай человеку отдохнуть и искупаться, а мы с тобой пока тортом займемся.

– Ну… ладно! Но вечером же сыграем?

И как можно было отказать под взглядом громадных голубых глаз?

– Обещаю.

Наташа захлопала в ладоши и поскакала на одной ножке на кухню.

– Я хотел еще поговорить о своей семье, синьора Барбара. Вы правы, для нас самое лучшее – это Россия.

– Обязательно поговорим, Наполеоне. Но ты помнишь? Сегодня отдых, вкусный ужин, поспать, а завтра – о делах? Если ничего не горит?

– «Горит»?

– Это русское выражение, учи язык. Значит – «так срочно, что ждать не может».

– «Го-рит». Запомню. Нет, не го-рит.

– Тогда купаться и отдыхать! И играть в нарды, а то меня это малолетнее чудовище извело. Помнишь, где твоя комната?

Юноша расплылся в улыбке. Поцеловал руку синьоры и поспешил наверх.

Его комната.

И его тут ждали.

Оказывается, для счастья нужно так немного… Боже, ванна! И горячая вода, почти кипяток! Какое счастье!

* * *

Иван Александрович Заборовский с утра никого не ждал, но…

– Князь Прозоровский? Проси.

Что от него нужно князю?

Они были шапочно знакомы, оба воевали на русско-турецкой войне, правда, Иван Александрович под началом Панина, а Прозоровский, который в то время князем не был, находился при Голицыне. Но повоевали оба.

– Иван Александрович, рад вас видеть!

Андрей Иванович вошел в гостиную бодрой походкой, и Заборовский про себя отметил, как помолодел его знакомый. Виделись они… да, года три или четыре тому назад, в Петербурге, и был Прозоровский весь потухший, говорили даже, что он спивается…

Ан нет!

Подтянут, одет с иголочки, свеж и улыбается. Какое там вино? Не иначе, Париж на него так подействовал? И местные дамы?

– Андрей Иванович, дорогой, каким ветром?

– Я в Париже был по делам, Иван Александрович. Ваше…

– Может, без чинов, Андрей Иванович? Вы князь, я генерал, нам ли с вами считаться?

– Буду рад, Иван Александрович. Давно ли вы из Петербурга? Умоляю, расскажите мне, что нового в столице? Что с турком? Опять полез, негодяй?

– Да, война уже идет. Зять ваш отличился, матушка императрица желает его орденом наградить.

– Я всегда знал, что у Александра большое будущее. Он талантливый военный, в отличие от меня.

– Андрей Иванович…

– Нет-нет, Иван Александрович, не надо приукрашивать правду. Я воевал, конечно, но гением мне не быть, равно как и генералом. Совсем не мой уровень, не мой талант!

– Александр Васильевич талант, это верно… кофе с утра будешь?

От кофе Прозоровский не отказался и даже, посмеявшись, предложил к нему маленькое дополнение.

Торт. Который слуги и принесли из коляски.

Из множества тонких коржей, с нежнейшим кремом, с ягодами сверху… с кофе он сочетался идеально. Мужчины под это дело и старую войну вспомнили, и ту, которая сейчас идет, обсудили, и Прозоровский наконец перешел к делу.

– Иван Александрович, ты уж прости, я не просто так приехал.

А то генерал не догадывался. Ага.

– У меня тут крестник есть.

– Во Франции?

– На Корсике.

Как по Заборовскому, так никакой разницы, все одно Франция. Или нет? Поди упомни тут, с их лоскутным одеялом. То туда клок оторвут, то сюда…

– И что с ним не так, с крестником?

– Все так, Иван Александрович. Он хотел бы у нас, в России, воевать с турком. Когда ты против не будешь, он бы и завербовался.

А, ну это дело хорошее. Не протекция, не что-то… или?

– Я ж не смогу его куда-то направить. Только зачислить, деньги выдать… а там уж как карта ляжет!

– Ему это и не надо. Наполеон – очень талантливый юноша, артиллерист. Может, он даже не менее талантлив, чем Александр Васильевич.

– Думаешь?

– Ему надо дать возможность себя показать, а для этого нужна война. Она у нас и идет.

– Так-то верно… он в каком чине?

– Поручика.

– Так… могу его взять подпоручиком.

– Иван Александрович, но почему?

– Потому что закон такой. Матушка императрица указание дала, брать с понижением в один чин.

– Для него это будет оскорблением. Поверь, юноша действительно умен и талантлив. Да и разве так много у нас артиллеристов?

– Ну…

– Почему бы не принять его хотя бы в том же чине… с испытательным сроком?

– Так не могу я. Приказ…

– Иван Александрович, я уверен, что обходной путь найти можно. К примеру, здесь его готовы были повысить до капитана. Мы повышать не будем, вот и все, останется в прежнем чине.

– Ну…

Иван Александрович сомневался.

Но торт был вкусным, кофе тоже, собеседник приятным, и опять же, абы за кого Прозоровский хлопотать не будет.

– Хочешь – сам с ним переговори. Когда сочтешь, что он службу плохо знает, можешь взять его на чин ниже, слова не скажу.

– Так ты в нем уверен?

– Наполеон – юноша очень достойный.

Андрей Иванович не кривил душой. За спасение Наташи он бы что угодно для Наполеона сделал, а уж такие мелочи! Тьфу!

– Ну, приглашай своего протеже, посмотрим.

Так-то Иван Александрович этим не занимался, и вообще, поручики – не его уровень. Но поговорить можно.

* * *

– Синьор, спасибо вам.

Наполеон не смог долго терпеть, заговорил, как только они в экипаж сели. Андрей Иванович посмотрел чуточку удивленно.

– За что? Что случилось?

– Если бы не вы… я не хотел бы терять чин.

– Я уверен, что ты быстро будешь расти по службе, – пожал плечами Андрей. – А это просто разговор, что такого?

– Синьор За-бо-ровски не хотел брать меня поручиком, я понял. Я его понимаю, кто я такой для него? Просто человек с улицы.

– Нет, – жестко качнул головой Андрей Иванович. – Ты – человек, который спас мою племянницу. Я очень люблю Наташу, случись с ней что… Ты – друг моей сестры. Я вижу, как Варя о тебе заботится… эх, выдал бы отец ее пораньше замуж, у нее бы такой сын мог быть, как ты.

Наполеон кивнул.

Страсти он никакой не чувствовал, такое не скроешь, когда женщина в тебе заинтересована, когда видит в тебе мужчину… нет! Этого – не было.

А вот забота, дружба, хорошее отношение – все это было. Он видел и чувствовал это в доме Прозоровских. Но, безусловно, начало положила синьора Барбара.

– Я их никогда не обижу. Синьору Барбару и Натали…

– Это хорошо. У меня-то уже возраст…

До дома они молчали, и молчание это было уютным и спокойным. Родня, что уж там! А как это называть – неважно.

* * *

Когда поздно вечером в дверь спальни постучали, Наполеон слегка напрягся.

Глупости, конечно, мама наговорила, он же видит, что и Барбара, и Дениза относятся к нему спокойно, как к брату, не как к мужчине, но… вдруг?!

– Войдите?

В дверь проскользнула Барбара.

– Наполеоне… прости, что поздно беспокою, мне надо с тобой поговорить.

– Слушаю? Прошу вас, синьора, присаживайтесь.

Барбара качнула головой.

– Не стоит. Я буквально на пару минут. Я хотела тебя предупредить, но решила не поднимать эту тему при дочери, она любит отца.

Наполеон кивнул.

– Да, Натали о нем часто говорит.

– Вот… ты поедешь сейчас в русскую армию. И может статься, ваши пути пересекутся. Ты талантливый, тебе легко будет взлететь.

Наполеон кивнул.

А чего спорить? Он и правда талантливый, ему часто об этом говорили.

– Прошу тебя при встрече с моим супругом не упоминать ни обо мне, ни о Натали. Ни о ком из нас. Ты нас просто не видел. Не знаешь. Пожалуйста.

– Я сделаю, как вы сказали, синьора. Обещаю.

Сказано было железобетонно. Варя поняла – не упомянет. Слово дал.

Но…

– Ты не спросишь – почему?

– Вы объясните, если пожелаете. Или нет. Это ваше право. Ваша семья, – чуть сбился от волнения юноша.

Варя кивнула.

– Я ценю твою деликатность. И расскажу честно. Наполеоне… – Варя старательно произносила его имя так, как говорили на Корсике. Получалось неплохо. – Я поздно вышла замуж. Отец искал для меня выгодного мужа, наша семья не слишком богата. Это сейчас мы не испытываем нужды в деньгах, а тогда, пятнадцать лет назад, все было сложно.

Наполеон кивнул.

Ну… такое и у них случалось, дело-то житейское.

– Александр, мой супруг, старше меня на двадцать лет. И мы очень разные люди; я честно старалась быть хорошей женой, но… сорвалась.

Стиснутые пальцы рук побелели. Наполеон видел, женщине трудно и сложно, но она не скрывает правды, чтобы… да. Чтобы помочь ему. Чужим людям не дают честных объяснений. Им просто врут.

– Синьора, я не смею вас судить.

– Не надо. Я с этим и сама справлюсь, – невесело улыбнулась Барбара. – Мой супруг простил меня первый раз. А второй… понимаешь, самого плохого не случилось. Но я позволила себе быть легкомысленной. Играла, кокетничала, писала письма, назначала свидания. Я не хотела заходить далеко и не зашла, но второй раз – мне не поверили.

Наполеон кивнул еще раз.

Он и правда мог понять. Муж военный, жена ищет развлечений… нет, это не всегда хорошо заканчивается. Кто-то может простить, кто-то – нет. Барбаре он верил. Она не выглядела виноватой, волновалась, и голос дрожал, но глаза не бегали, и лжи он не чувствовал.

– Я не смогла отстаивать себя второй раз. Я была в тягости, мне было плохо, я пластом лежала. А когда родила… все было поздно. Непоправимо поздно. Александр очень упрямый, если он что-то вобьет себе в голову – не вытряхнешь. Он обиделся, разозлился… я уехала. Вот и все. Я объясняю это, чтобы ты понял. Если сошлешься на наше знакомство, супруг может заподозрить тебя в самом худшем. Или просто сорвется, будет портить тебе жизнь… так не надо!

А еще узнает про Наташу. И озвереет.

Варя б на его месте давно озверела. Но если пока братик говорит, что писем от Суворова нет, значит… дочь он с факелом и топором не ищет. А почему?

Или ему врут, или… да черт его знает! Но вряд ли он так уж безразличен к Наташе?

Нет, лучше не рисковать!

– Я понимаю, синьора. Я промолчу, даю вам слово.

– Я буду писать тебе. Но не от своего имени, если ты позволишь. Тебе будут приходить письма от синьоры Барбары Север. И Наташины письма я буду вкладывать, если позволишь.

– Я буду очень рад, – сказал юноша. – Вы… вы стали мне родными.

– И ты нам тоже. Прости, что побеспокоила. Доброй тебе ночи.

Барбара коснулась его руки совершенно материнским жестом – и выскользнула за дверь.

Наполеон с размаху упал в кресло.

Что ж.

То, что он узнал от Барбары, совпадало с тем, что говорили остальные. А значит, к ее словам стоит прислушаться. Он не будет ничего говорить русским о своем знакомстве.

А еще Барбара поможет его родным.

И писать ему будут!

И… Россия!

Интересно, какая она? Наверное, очень красивая, если там рождаются такие люди.

С этими мыслями юноша и заснул. И снились ему снега, медведи и дремучие леса. Скоро он все это увидит вживую!

* * *

– Я хочу купить ваши акции.

– Если хотите, мадам.

– Мне рассказали… вот.

На стол легла пачка ассигнаций.

Брайан коснулся ее и пожал плечами.

– Простите, мадам, но я не могу это взять.

– Почему?!

– Потому что эти бумажки ценны только во Франции. Простите, но у нас в Америке они не стоят той краски, которая на них пошла.

– Но это такие же деньги!

Возмущению в голосе дамы чего-то не хватало. Может, напора?

– Мадам. – Брайан говорил ласково, даже доверительно, – Америка – за океаном. И там, простите, эти деньги стоят в несколько раз меньше. А вы же хотите получить прибыль на всю вложенную сумму. Вы знаете, после того, как де Неккер несколько раз брал кредиты в Кассе, там ничего не осталось. Эти бумажки не обеспечены золотом, и меня просто не поймут.

Мадам под маской тяжело вздохнула.

– Но может, мы сможем как-то договориться?

– Мадам, если бы дело было только во мне, я… я готов пасть к вашим ногам! Но собакам нужна еда, а людям – теплая одежда. Оружие, дома… за это все придется рассчитываться золотом.

Женщина сверкнула глазами.

– Дикари!

– Мадам, мы и не скрываем. Но мы – дикари, которые добывают золото.

Дама поджала губы. Потом подождала, но, видя, что никто не пойдет ей на уступки, достала из сумочки футляр.

– Вот.

Ну, до колье Марии-Антуанетты этим бриллиантам было далековато. Но тоже очень даже ничего.

– И во сколько вы его оцениваете, мадам?

– Муж купил его за пятьдесят тысяч.

– Мадам, при всем уважении…

Брайан был вежлив. Очарователен. И уперт как баран, так что цена быстро снизилась на пятнадцать тысяч. Ожерелье отправилось в залог.

Дама удалилась, предусмотрительно забрав стопку «фантиков».

Варя тихонько выскользнула из соседней комнаты.

– Мои поздравления, баронет. Вы были великолепны!

– Леди Барбара. – Брайан склонился над нежной ручкой. – Конечно, зря мы не берем бумажные деньги… но все, как вы сказали.

Варя качнула головой.

– Нет, не зря. Эти деньги обеспечиваются французской кассой, а из нее тащат и тащат. Королю дали кучу займов, а возвращать их его величество не будет. Но, я смотрю, дело движется?

– И неплохо. Внешне все они такие возвышенные, ах-ах, никакого разговора о деньгах, а окажешься с такой наедине, только уворачиваться успевай. Все они полагают, что у них внизу такое бесценное сокровище, за которое надо скидку делать. Простите, леди.

Варя фыркнула.

– Не стоит извиняться. Думаю, эти дамы стоят дешевле.

Брайан фыркнул.

– С вами легко, леди. И – вы правы. То же самое можно получить от любой служанки. Может, у нее еще и поменьше мужчин перебывало, чем у этих аристократок.

Варя коснулась футляра с ожерельем.

Пару лет назад она бы задохнулась от восторга. Но «прививка» ожерельем королевы сделала свое дело. На сапфиры в бриллиантах она смотрела равнодушно.

– Красиво. Но вы правы, дороже тридцати пяти тысяч оно не стоит.

– Не стоит, леди.

Брайан внимательно наблюдал за Барбарой. За тонкими пальцами, за ее лицом… нет, никакой алчности. Простой интерес, и в коробку она ожерелье положила, как кладут ложку, или перо… что-то не слишком ценное.

С точки зрения Брайана, так поступают только ОЧЕНЬ богатые люди.

– Я смотрю, дело идет неплохо.

– Когда мы будем… закрывать наш балаган?

Варя посмотрела на несколько сейфов. Много денег и ценностей она тут не держала. Не доверяла она этим прохвостам, что уж там. Вот и приходилось бдеть.

– Думаю, еще квартал или два – и достаточно. У нас уже хороший охват. Но хотелось бы больше. Первый квартал мы вышли в прибыль, но не слишком большую. Второй уже раскрутил дело, думаю, миллион-то мы заработали, точнее надо смотреть, но что такое – миллион?

Брайан аж задохнулся.

Миллион?

Вот просто так, на торговле воздухом и бумажками.

Понятно, все это происходило при нем, и на его глазах, и сам он и принимал деньги, и выплачивал их, но чтобы вот так осознавать масштаб?

Варя покачала головой.

– Сэр Брайан, не проникайтесь этой цифрой. Ну что такое – миллион, даже золотом? Поместье вы купите, и останется у вас на пару лошадок, до города добраться. Этого решительно мало, тут стричь и стричь. Вот когда ВАША доля составит миллион – дело другое.

Беглый баронет молча взял руку женщины и поднес к губам. Варя даже пальцами не шевельнула. То же самое холодное равнодушие, что и к ожерелью, а жаль. Если бы кто-то из мужчин ей понравился, было бы проще. Влюбленная баба – дура по определению.

– Леди, у вас… масштаб!

Варя хмыкнула.

Конечно, когда мужик понял порядок сумм, сразу зауважал. Как килька – акулу.

Правда, кусок мяса с хвоста ему это вырвать не помешает, все равно попытается. Но вслух об этом говорить не обязательно.

– На подготовку, сами понимаете, требуется время, деньги, но… оно того стоит!

– Каждым днем стоит! А потом?

– Потом – Америка.

– Леди, а после Америки?

– С такими деньгами? Куда угодно. Вы вполне можете вернуться в Англию, теперь вас встретят с радостью.

– Хм-м-м…

– У нас можно откупиться от правосудия. А у вас?

– И у нас… я просто не думал об этом, – чуточку растерялся Брайан. Как-то он привык, что на родном острове ему голову оторвут, и осознав, что с такими деньгами это как-то не cоmme il faut, да что там!

Если Френсис Дрейк – это сэр, а не клиент виселицы! И Генри Морган… примеры были!

– Почему? – удивилась Варя. – Вернетесь домой, поместье купите, женитесь, заживете себе спокойно? Что не так?

– Леди… пожалуй, вы правы.

– А после вашей выходки в Америке… как вы думаете, если об этом узнают, вас осудят?

Брайан от души фыркнул.

– Позавидуют!

– Тем более.

– А… если еще какая-то страна?

Варя пожала плечами.

– Непредсказуемо. В этих двух странах я уверена. Англию отбросила по простой причине – остров. Легко не сбежать. А еще куда-то… куда? Германские княжества? Слишком мелко. Италия? Не уверена, что сработает… разве что Испания?

Брайан задумчиво кивнул.

– Наверное, вы правы, леди.

Варя кивнула.

– После того как мы свернем свою деятельность, придется ОЧЕНЬ быстро уносить ноги. Нас не просто будут искать, мы врагами станем для всей Франции.

Брайан в этом и не сомневался.

– И у вас уже продуманы пути отхода?

– Безусловно. И кони, и кареты, и корабль, который ждет и будет ждать.

– Корабль?

– Ну да. Сэр Брайан, вас это волнует? Еще, конечно, рано, но если хотите – завтра соберем всех и я расскажу, что делать и куда бежать. Хотя все равно бежать нам вместе.

Брайан смотрел с подозрением.

Варя покачала головой.

– Вы мне не верите. А зря. Поймите, если бы я не собиралась продолжить и повторить… да, я бы вас кинула. Но я хочу еще денег. И вы сами знаете, что я готовлюсь.

А вот это Брайан знал.

Роджер день и ночь пропадал в типографии, им столько акций не было нужно. И все остальное он изготовил в тройном экземпляре – не просто ж так? Верно?

И одежду им дополнительно шьют, и обувь, и… да, похоже, леди планирует еще одну акцию.

Это радует.

– Леди, я благодарен судьбе за нашу встречу. И Роджеру.

Варя улыбнулась.

– Я тоже рада работать с вами, Брайан. Я знаю, леди такие слова не произносят. Работа, это ТАК вульгарно! Ужас!

Брайан рассмеялся.

– Леди, вы еще глаза закатить забыли.

– И в обморок упасть. Уми-э-э-э-э-э-эра-а-а-а-а-аю-у-у-у-у-у! – Варя взвыла проникновенно, так, что на крыше кошки шарахнулись, подняла кисть ко лбу «трагическим» жестом и изобразила падение в кресло.

Не помогло. Не поверили.

– Леди, вам бы пошло это колье. И бальное платье.

Варя покачала головой.

– Мне это неинтересно, сэр Брайан. Это всего лишь… внешнее.

– А что для вас ценно, леди?

– То же, что и для вас, сэр. Свобода. Свобода мнения, действия, решения… понимаете? Деньги – это просто шаг к независимости. Богатая леди уже не дура, а просто эксцентричная и взбалмошная, богатой простят все, за что засмеют бедную, деньги – это свобода.

– И титул.

– Да. И я хочу свободы. А вы – нет?

Брайан подумал.

А ведь, пожалуй, она права. Только мужчина так это никогда не формулировал. Но…

– Да. Самое важное в жизни – свобода выбора. Вы правы, леди.

И ответом ему была легкая улыбка.

– Деньги за эту возможность – недорого.

* * *

– Тебе нужен другой гардероб, в этом ты в России отмерзнешь – весь, от ушей до пяток. – Варя, хоть и была загружена по уши, но отпускать парня в Россию просто так?! Без нормальной одежды?!

Никогда!

Наполеон и не пытался отказаться. Понял уже – бесполезно.

О деньгах он тем более заговаривать не пытался. Варя так грозно выглядела с иголками в руках, что рисковать не хотелось.

– А я тебе пока русские слова буду говорить. – Наташа помогала матери, но это не мешало ей разговаривать. – А ты учи!

– Хорошо.

– Наташа, начни с чего-то простого, – подсказала Варя. – «Здравствуй», «до свидания», «хорошо», «плохо», числа подскажи, опять же. Сможешь?

– Конечно!

– Наполеон, а ты помни, что у тебя есть родня. И если что – ты нам…

– Я сказал, что он мой крестник, – сообщил Андрей Иванович.

– При том что он католик, а ты православный. – Варя задумчиво погладила ножницы.

Мужчины переглянулись.

Не сообразили.

– А мы проще сделаем, – подскочила Наташа. – Наполеоне, вот, возьми! Дядя, я же твоя крестница, верно?

– Да, детка.

– Вот!

Наташа преспокойно сняла с себя крестик и протянула Наполеону.

– Возьми и надень.

– А… зачем?

На Корсике такого обычая не было.

– По нашим обычаям, можно обменяться крестами и стать родными, – очень коротко объяснила Варя. – Это редко делается, но признается даже нашей церковью. И неважно, кто какой веры.

– Да? Тогда… – Наполеон, недолго думая, снял с себя крестик и протянул Наташе. – Наденешь?

– Да. И буду за тебя молиться. Чтобы Богородица сохранила тебя в бою.

– И я буду молиться за вас. Вы тоже моя семья. Я вас полюбил.

Наташа подскочила, поцеловала парня в щеку – и тут же умчалась. Смутилась.

Варя промолчала, деликатно ничего не заметив.

Кое о чем она умолчала.

Крестами менялись и еще в одном случае. Если готовы были взять на себя ношу друг друга. Почти брак.

Клятва вечной верности.

Много это или мало? Варя не стала шутить на эту тему и смущать ребят, – понятно же, они от всей души. Да и о чем вообще речь?

Наполеону девятнадцать, ее дочери тринадцать, какие-растакие чувства? Что вообще за бред?

Пусть подрастут! А там и видно будет!

Через неделю, которая потребовалась, чтобы собрать все необходимое, сшить одежду, выправить документы и найти попутчиков, Наполеон Бонапарт отправился к новому месту службы.

В Москву.

* * *

Любезный мой батюшка!

Как Ваши дела? Благополучны ли Вы в своем походе?

Верю, что письмо найдет Вас достаточно быстро и молюсь за Вас ежедневно и ежечасно, посылаю Вам любовь свою и веру в скорую победу над супостатом!

У нас в Петербурге сейчас холодно и зябко, но в Смольном топят, и нам не на что пожаловаться. Наставницы постоянно с нами и уделяют столько внимания, сколько, пожалуй, иная мать не уделит своим детям. Когда я недавно простудилась, мадемуазель Мари не отходила от меня.

Поила горячим вином, читала мне Вольтера и Дидро.

Батюшка, я давала ей читать Ваши письма, и мне кажется, что она неравнодушна к Вам. Она так очаровательно краснеет, когда я о Вас рассказываю. Батюшка, я все понимаю, но ежели Вы решитесь забрать меня из Смольного, нельзя ли, чтобы мадемуазель Мари поехала с нами? Я полюбила ее за это время и не хочу расставаться.

Верю, что скоро Вы приедете к нам.

Любящая Вас Наташа.

* * *

Друг мой, Александр Васильевич!

Здоровы ли Вы? Благополучны ли?

Мы с Наташей каждый день ходим в храм и молимся за Вас.

Она очаровательная девочка, и я нахожу в ней немалое сходство с ее знаменитым отцом. Ее живой и непосредственный характер, ее улыбка, смех, жест, которым она поправляет волосы, – все так живо воскрешает в памяти наши встречи, словно они состоялись вчера.

Я понимаю, война…

Мужчины всегда воюют, а женщины молятся за них и ждут, такова наша судьба.

Льщу себя надеждой, что Вы не забываете скромную воспитательницу и отвечаете на мои письма не из простой любезности.

Прошу Вас, расскажите мне, что происходит сейчас на войне? До нас доходят слухи, но кто может знать больше и лучше Вас! Когда Вы пишете, мне кажется, что передо мной открывается окно в мир и я вижу баталии, в которых Вы участвуете, слышу грохот орудий, чувствую запах порохового дыма.

Весточка от Вас драгоценна для меня.

Посылаю Вам платок, который мы с Наташенькой вышили своими руками. Я немного помогала нашей девочке, но бóльшую часть работы она сделала сама.

Наташа такая умница!

С молитвой о Вас!

Мария.

* * *

Милая моя Суворочка! Письмо твое от 31 ч. генваря получил, ты меня так им утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу, что я завидую, чтоб ты меня не перещеголяла… О! Ай да Суворочка, как же у нас много полевого салату, птиц, жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветков! Морские волны бьют в берега, как у вас в крепости из пушек. От нас в Очакове слышно как собачки лают, как петухи поют. Куда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь! Как увидимся, не забудь мне рассказать какую приятную историю о твоих великих мужах в древности. Поклонись от меня сестрицам. Благословение Божие с тобою! Отец твой Александр Суворов

Кинбурн. 16 марта 1788 году[108].