— Забери меня из госпиталя, пожалуйста, — взмолилась я, опускаясь на стул.

Эстер безобидно улыбнулась.

— Неужели это так страшно — проявить немного участия?

— Я плохой слушатель, а советчик ещё хуже. Но я неплохой хирург. Пожалуйста, забери меня из лазарета.

И снова улыбка, но только уставшая.

— На самом деле я хотела попросить тебя о помощи.

Я тут же собралась, готовая выслушать анамнез. Но настоятельница не успела ничего сказать. Неожиданно дверь с грохотом распахнулась, и прозвучало:

— Рожает.

Эстер не стала ничего объяснять. Она вскочила и, крикнув следовать за ней, покинула кабинет.

Я выбежала следом.

Первым отреагировал орган чувств — нос. Запах крови. Вторым вступил в работу слух. Сдерживаемый крик. Третьим — зрение.

Женщина лежала на столе, выгибаясь дугой. Лицо белое, губы пересохшие, волосы прилипли к вискам. Она дышала часто, сбивчиво, как будто каждый вдох давался ей через силу.

— Ещё… — прошептала она, не открывая глаз. — Ещё немного… пожалуйста…

Я сделала шаг ближе и сразу оценила ситуацию.

Сложные роды, сильная кровопотеря.

— Сколько времени она пытается родить? — коротко спросила я.

— Воды не отошли, — ответила Мариэлла.

Эстер уже стояла у стола, руки в крови, движения быстрые, выводы плачевные.

— Ребёнок неправильно лежит.

Она пыталась перевернуть его в утробе матери, причиняя ей боль. Делала всё, что могла в рамках своих знаний.

Но этого было недостаточно.

— Дыши, — сказала она женщине. — Слышишь меня? Дыши.

— Ребёнок… — прохрипела та. — Спасите… его… пожалуйста…

— Я постараюсь.

Эстер не могла сказать иначе. Сначала мать. Всегда сначала спасают мать.

Я на секунду закрыла глаза, отгоняя взгляд роженицы. Полный отчаяния и инстинктивного желания спасти своего ребёнка.

Врач всегда спасает мать.

— Сердцебиение? — спросила я, уже подходя вплотную.

Эстер коротко покачала головой.

— Нет времени пытаться перевернуть плод, — короткий взгляд в сторону настоятельницы, прося разрешение стать ведущим хирургом.

Ничего не могу с собой поделать, несмотря на то, что уже не в своём мире и прописанные законы там больше не действуют. Привычка — вторая натура.

— Она еле дышит, — тихо сказала Виола, стоявшая у изголовья пациентки. — Не справится.

Я посмотрела на неё, на женщину, которая уже была без сил, одновременно намыливая руки. Медсестра полила водой, помогая смыть. Согнув их в локтях, я подошла к женщине и, посмотрев в глаза, сказала:

— Я постараюсь помочь вам. Но я не смогу ничего сделать, если плод останется внутри.

— Вы спасёте моего ребёнка?..

— Помогите мне помочь вам.

Я ничего не обещаю. Всё, что может сказать врач: «Я сделаю всё, что в моих силах». Это я и озвучила.

Она кивнула. Невесть откуда нашла в себе силы и, подтянувшись, начала тужиться. Несмотря на то, что плод выходил вперёд порой, несмотря на разрывы и нестерпимую боль, она продолжала тужиться каждый раз, когда я приказывала.

Затем мне в руки попало маленькое тельце. Женщина рухнула без сил.

А я осталась смотреть на маленькое, безжизненное тело. Синеватая кожа. Никакого движения.

В комнате стало тихо. Настолько, что я услышала, как кто-то тяжело выдохнул.

— Ребёнок… — тихо произнесла роженица. — Почему он не плачет? Дайте мне моего ребёнка…

Эстер опустила руки.

— Милена… — начала она.

Это был тот самый момент, когда в этом мире объявляют время смерти. В её… но в моём —

— Нет, — перебила я настоятельницу.

Я подошла к столу и положила ребёнка. Пациент был холоднее, чем стол.

— Ты что делаешь? — резко спросила Эстер.

Я не ответила. Положила ребёнка ровнее, быстро очистила рот и нос — насколько могла, насколько позволяли условия.

— Дель… — голос Мариэллы был напряжённым, но звучал тихо. — Он мёртв.

— Нет, — коротко ответила я и положила два пальца на крошечную грудную клетку.

Никогда не любила педиатрию. Их пациенты слишком маленькие.

— Дель, — с сомнением прошептала Виола.

Я подняла на неё взгляд.

— Он уже умирает. Мы ничего не теряем.

И начала аккуратно и ритмично давить на грудную клетку. Счёт в голове включился автоматически.

Раз. Два. Три.

Слабое тело почти не сопротивлялось.

— Это бесполезно, — сказала Эстер.

Я её не слушала.

Четыре. Пять.

Никакой реакции.

— Дель, — голос стал жёстче. — Хватит.

Я резко вдохнула и, наклонившись, вдохнула в него воздух.

Снова компрессии.

Раз. Два. Три.

С детьми я работала только в случае катаклизмов или аварий. Дети — слишком маленькие пациенты. А ещё слишком много эмоций. Родители, которые страдают из-за ребёнка, ребёнок, врачи. В педиатрии все сострадательные. Я же грубая и жёсткая.

Но что бы ни говорила голова, сейчас я не слышу никого. Мне необходимо услышать сердцебиение, как только оно появится.

— Он мёртв, — повторила Мариэлла уже тише.

Я стиснула зубы.

— Нет.

Ещё раз. Ещё. Ещё.

В какой-то момент руки начали уставать. Слишком мелкая амплитуда, слишком высокая точность.

— Дель… — теперь уже почти жалобно.

Я не остановилась.

Раз. Два. Три.

И вдруг — слабый, почти незаметный толчок под пальцами.

Я замерла на долю секунды. И тут же продолжила.

— Есть, — прошептала я. — Есть…

— Что? — резко спросила Эстер.

И в этот момент ребёнок судорожно дёрнулся, сделал первый вдох и огласил палату громким пронзительным криком.

А следом за ним крик вырвался из уст его матери.

— Мой ребёнок! Он жив, он жив!

Я медленно выпрямилась, беря спасённого пациента на руки и передавая его Мариэлле. Она взирала на меня неверящим взглядом, но взяла его и пошла к роженице.

Виола смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

А Эстер…

Эстер просто улыбалась.