Я быстро поняла, что к их «монастырю» слово «монастырь» подходит так же мало, как и к любой хорошо организованной системе. Снаружи — тихое, почти заброшенное здание с облупившейся штукатуркой и кривыми пристройками. Внутри — целая вселенная медицины. В том понимании, в котором это возможно в рамках данного мира.

Зал с огромными окнами оказался не чем иным, как госпиталем с рядами коек. Три длинных ряда, почти без промежутков. Люди лежали плечом к плечу. Кто-то стонал, кто-то молчал, уставившись в потолок, кто-то бредил, цепляясь за простыни. Запах стоял тяжёлый, знакомый — смесь крови, пота, трав, гноя и плохо выветренной сырости. Я вдохнула глубже, автоматически отсеивая лишнее, вычленяя важное.

Помимо больничного отделения здесь было три приёмных кабинета.

В первом работала Виола, выполняющая роль медсестры. Надо сказать, она меня удивила. За работой она не выглядела растерянной девчонкой из кареты. Всё, за что бы ни бралась эта девочка, выполнялось быстро и хорошо. Руки уверенными, быстрыми движениями делали перевязки, обрабатывали порезы и ушибы. Она делала всё, что могла, и делала это с лёгкой улыбкой на губах, не задавая лишних вопросов.

Во втором кабинете хозяйничала её наставница — Мариэлла. Она занималась травами, настоями, мазями. Я иногда заходила туда, чтобы дать носу передышку, сменяя запах крови на терпкие, горькие, порой даже приятные запахи трав и мазей. Её работа держалась на знаниях, передаваемых из рук в руки, из поколения в поколение. И, к моему раздражению, местами это действительно работало.

Третий кабинет принадлежал настоятельнице. Эстер очень хорошо играла роль глупышки, когда этого требовали обстоятельства, но стоило вернуть истинное лицо, она мгновенно становилась тем, кем и являлась на самом деле — лидером и опытной акушеркой.

Она работала с роженицами. Разные сроки, разные состояния, и, к сожалению, исход тоже был разным.

Меня же отправили… вниз, в госпиталь. Хуже наказания и не придумаешь.

— После того, что ты мне рассказала, было бы странно, если бы я допустила тебя к тяжёлым случаям сразу, — сказала Эстер после того, как я выложила всю правду о себе. Естественно, предварительно попросив остаться наедине. Так сказать, тет-а-тет.

Услышанное не стало для женщины неожиданностью. Ну, или она просто посчитала меня сумасшедшей.

— Хорошо, — сказала она, — но пока работаешь в госпитале.

— Я уверена, что буду полезнее с тяжелоранеными.

Эстер не согласилась.

— То, что ты знаешь больше, чем мы, — ответила она, — это хорошо. Но мне неведома половина озвученных тобой вещей. Следовательно, тебе может быть неизвестно то, чем пользуемся мы.

Я кивнула. Разумно. Логично. Обоснованно.

Вот только я — человек, который десятилетиями стоял у операционного стола, принимал решения на грани и вытаскивал людей из состояния, когда у них уже не было ни единого шанса, — внезапно оказалась на уровне медсестры. Даже не интерна.

Внутри всё, естественно, протестовало.

Врачи делегируют уходовые процедуры. Особенно те, что требуют сердечного участия и поддерживающих разговоров. Врачи слишком высокомерны для подобной работы. И мы это понимали. Но факт остаётся фактом.

Я злилась.

«Душевные разговоры» — это к психологу или психотерапевту. А я хирург. Я не умела поддерживать. Не могла помочь им избавиться от страха — а в этом мире страх был более чем обоснован. У них не было привычных моему времени инструментов и лекарств, которые увеличивали шансы выжить или хотя бы остаться со всеми конечностями.

Оставалось врать. А я не хотела и не собиралась. Поэтому — молчала.

Когда-то мой друг сказал, что женщины-врачи лучше мужчин, потому что в них сильнее материнский инстинкт. Они чувствительнее к чужой боли, мягче в разговорах и движениях, способны не только лечить тело, но и поддерживать душу.

Во мне, видимо, этот механизм был сломан.

Я раздражалась, когда они говорили о своих семьях, детях, мужьях, которые ждут их дома. О том, что боятся не умереть, а не вернуться.

Я слушала — потому что в этот момент обтирала, перевязывала или помогала менять простыни. Но каждый раз ловила себя на мысли, что хочу, чтобы они замолчали и дали мне работать.

Когда я в очередной раз обтирала лежачего больного, аккуратно меняя тряпку и стараясь не задеть воспалённую кожу, в голове всплыла почти забытая картина.

Мне шестнадцать. Я стою перед родителями и говорю, что поступаю в медицинский. Их лица — смесь шока и непонимания. А всё потому, что с детства я ненавидела раненые тела. Меня выворачивало от одного вида крови. Даже на простые порезы я не могла смотреть, не морщась.

Сама не могу сказать, почему тогда приняла решение сдать экзамены в медицинский институт. Наверное, потому что Марк умер.

Мы дружили с самого детства. И я не заметила, как влюбилась. А когда поняла — было уже поздно. Он заболел лейкемией и сгорел за месяц.

Это и стало отправной точкой.

Я пошла в медицину не потому, что любила людей, а потому что ненавидела бессилие. Я тряхнула головой, отгоняя тяжёлые мысли.

Закончив обтирать очередного пациента, я поднялась, ощущая, как неприятно тянет в плечах от непривычной нагрузки. Направилась к выходу из зала, когда услышала голос:

— Дель.

Меня остановила Эстер.

Она стояла в дверях своего кабинета, опершись плечом о косяк, и смотрела на меня с лёгкой насмешкой.

— Отвлечешься? — спросила она.

Я кивнула, поставила ведро в сторону и пошла к ней, намереваясь попросить хоть какую-нибудь работу, не связанную с чужими страхами и надеждами.

Ну, что ж… Бойтесь своих желаний.

* * *

От Автора: Драгоценные читатели, пока наша героиня вспоминает прошлое и молится о работе, я хочу представить следующую книгу моба, от прекрасной Александры Каплуновой

«Целитель для сирот. Приют на пограничье»

https:// /shrt/L4sC