— Пред нашими очами уже второй бездыханный, милорд.

Амлайб не отрывал взора от застывшего лика мертвеца.

— Да, мой верный Юэн. Это второй мёртвый… — ответил он тихо. — Значит, мы идём по верному следу.

Юэн помрачнел, силясь разгадать думу господина:

— Верный след, милорд? В крови и прахе?

— Тот, чья душа объята страхом разоблачения, спешит замести за собою тропы, — отозвался Амлайб. — И если человек решился на смертоубийство дважды за столь малый срок — значит, мы уже у самого порога истины.

Амлайб замер, пристально вглядываясь в рану. Его пальцы едва коснулись краёв надреза, и в глазах блеснуло понимание, от которого Юэну стало не по себе.

— Вглядись пристальнее, Юэн, — голос Амлайба зазвучал вкрадчиво, точно шелест сухой листвы. — Удар нанесён не сверху вниз, как рубит в пылу сечи могучий воин, и не наотмашь, как бьёт в лесной тени грубый разбойник.

Он осторожно повернул голову мертвеца, обнажая страшную метку на бледной коже.

— Сталь вошла в шею под острым углом, снизу вверх, точно змеиное жало, проскользнувшее в самое средоточие жизни. Это рука того, кто ростом много ниже этого детища конюшни, но чья коварная воля твёрже и беспощаднее закалённой стали. Смерть пришла к нему легко, почти бережно, не оставив нападавшему ни единого пятна на одеждах.

Амлайб выпрямился, и в его глазах отразилось холодное небо Гэллоуэя.

— Только тот, кто привык к тишине покоев, а не к грому битвы, наносит раны с таким леденящим изяществом. Пойдём, Юэн. Истина скрыта там, где шёлк шуршит тише молитвы, а за кротким взглядом прячется остриё кинжала. Хотя, смотри… что это там?

Он поднял с земли клочок алого шёлка, зацепившийся за костяной скребок. Ткань была столь тонкой и нежной, что казалась лепестком заморского цветка, чуждого суровым ветрам Гэллоуэя.

— Тонкая работа, — вкрадчиво произнес Амлайб, поднося лоскут к лицу.

— От него исходит не только запах крови и лошадиного пота. Чуешь? Едва уловимый дух сладкой мирры и розовой воды.

Юэн нахмурился, вглядываясь в изящную нить.

— Господский шёлк, милорд? Но конюх... зачем ему хвататься за одежду вельможи?

— Он не просто хватался, Юэн. Он молил о пощаде того, чьего появления в стойлах никак не ждал в этот предрассветный час. Тот, кто нанёс этот удар, не обладает силой кузнеца, но владеет коварством тени. Этот разрез — изящный, почти неуловимый — не оставляет брызг на подоле. Убийца ушёл отсюда так же чисто, как и вошёл, оставив лишь этот кровавый лоскут как свидетельство своей минутной неосторожности.

Амлайб аккуратно спрятал шёлк в складки своего кошеля.

— В Гэллоуэй много шёлка и ещё больше тайн. Но лишь одна из них пахнет смертью и редкими благовониями. Идём. Нам нужно увидеть, кто из обитателей замка сегодня кутается в плащ плотнее обычного, скрывая прореху на дорогом наряде.

Июльский вечер опускался на земли Мак Гилле-Бригте медленно и тяжело, будто сама природа не желала касаться того, что случилось у подножия холма.

Замок, возвышающийся на каменном уступе над серыми водами залива, был освещён косыми лучами заходящего солнца. Башни его казались кроваво-рыжими, а тени — слишком длинными, словно они тянулись к телу, лежащему у кромки пастбища.

Тело нашли возле старой каменной ограды, там, где начинался спуск к болотистой низине. Молодой мужчина — помощник конюха, ещё утром живой и шумный — теперь лежал навзничь, с широко раскрытыми глазами, в которых застыло немое удивление.

Траву вокруг примяло, словно была борьба. На шее темнел след.

Лорд Амлайб стоял рядом, опершись на рукоять меча. Ветер шевелил его тёмный плащ, а седые пряди у висков блестели в закатном свете.

Рядом с ним — Юэн, верный слуга и спутник многих лет, мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и тревогой.

Лорд Амлайб медленно перевёл взгляд на стены замка, где уже зажигались факелы.

— Продолжай следить. Не только за слугами… но и за Ирвином.

Юэн резко повернулся к нему.

— За вашим братом, милорд? Но он бастард. Он не может наследовать за вами.

Амлайб усмехнулся безрадостно.

— Закон — не единственное, что движет людьми, Юэн. Зависть, страх, жажда признания — порой сильнее права.

Юэн понизил голос.

— Вы полагаете, он замешан?

Амлайб помедлил.

— Я чувствую, что он тоже в этом есть… Не понимаю как. Но нить ведёт к нему.

Юэн посмотрел испытующе.

— Ваш дар, милорд? Он указывает на него?

На мгновение лицо Амлайба стало непроницаемым. Ветер усилился, и где-то над утёсами крикнула морская птица.

— Я не могу сказать ничего определённого, — ответил он наконец. — Это не видение. Не знак. Лишь холод в крови, когда он входит в зал. И тень за его словами.

Он вновь взглянул на тело юноши.

— Просто следи за ним. И за его окружением. Кто к нему ходит. С кем он шепчется. Кто исчезает после этих шёпотов.

Юэн склонил голову.

— Будет исполнено, милорд.

Солнце окончательно коснулось линии воды, и багровый свет угас. Замок Мак Гилле-Бригте погрузился в сумрак, а вместе с ним — и в тяжёлое ожидание.

Где-то внутри его стен плёлся заговор.

И в тени башен вечер казался гуще обычного, словно сама земля знала: кровь пролита не в последний раз.

* * *

В боуэре — уединённом павильоне во внутреннем дворе замка, где свила своё гнездо семья почтенного сэра Ирвина, — мерцал лишь одинокий фитиль, чьё робкое пламя едва разгоняло ночной сумрак. Это низкое помещение, подпираемое суровыми дубовыми балками, хранило на себе отпечаток благородной скромности: на стенах, вместо дорогих шпалер, чернели ветвистые оленьи рога, у ложа раскинулась шкура лесного зверя, а дубовый стол был завален грудой пергаментов и кубков, точно поле недавнего сражения.

Тяжёлый воздух, пропитанный горьким дымом очага и запахом влажной шерсти, казалось, застыл в ожидании грозы.

Сэр Ирвин замер посреди комнаты, тяжело опершись кулаками о столешницу. То был человек, перешагнувший полуденный рубеж жизни: крепкие плечи ещё помнили тягость железных доспех, но лицо его, изборождённое преждевременными морщинами, выдавало усталость души. В его тёмных волосах уже серебрилась изморозь седины, а взгляд — проницательный, но глубоко измученный — обличал придворного, который слишком долго дышал холодным воздухом чужого величия.

Перед ним стояла его дочь, Элли.

В этой восемнадцатилетней прелестнице, с её тёмными, лихорадочно блестящими глазами и каштановыми кудрями, которые в беспорядке рассыпались по плечам, странно сочетались девичья грация и яростное, почти озлобленное упрямство. Её тонкие губы были сжаты в бледную черту, а подбородок вздёрнут с тем безрассудным вызовом, который так часто предшествует или великому подвигу, или непоправимой беде.

— Что ты задумала, Элли? — пророкотал Ирвин, и голос его, тяжкий и глухой, всколыхнул тени в углах комнаты. — Говори, несчастная! Твоя ли рука причастна к исчезновению леди Мойры? И какая нить связывала тебя с тем бедолагой, чьё бездыханное тело ныне остывает в конюшне?

Лицо Элли мгновенно залил лихорадочный румянец, но то был не стыд, а пламя затаённой ярости.

— Я здесь ни при чём! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с безумием. — Это сам Господь вершит свой правый суд!

Ирвин сделал тяжёлый шаг к дочери, и половицы под его сапогами жалобно скрипнули.

— Господь? — повторил он с невыразимой горечью, качая седой головой. — Ты смеешь поминать Его имя в оправдание злодейства? Ты ещё и кощунствуешь, дитя…

Девушка вскинула голову, и каштановые кудри разметались по её плечам, точно змеи на голове Медузы.

— А что мне остаётся?! — вскричала она, и голос её, сорвавшись на визгливую ноту, надломился от скопившихся слёз и злобы. — Почему судьба так щедра к ней одной? Почему ей — всё?! Она — сиятельная леди, и в женихи ей прочат самого лорда Ангуса, сына Эрка, чьё имя гремит по всему Стратерну! Скажи, отец, почему венец славы ложится лишь на её чело?

Она рванулась вперёд, и в её глазах, расширенных и блестящих, вспыхнул опасный огонь.

— Чем я хуже неё? Неужели лишь тем, что в моих жилах течёт твоя бастардская кровь?

Эти слова, брошенные с беспощадной меткостью, прозвучали в тишине боуэра подобно хлёсткому удару бича, оставив на лице старого рыцаря невидимый, но кровоточащий рубец.

Рука Ирвина взметнулась быстрее мысли — хлёсткий удар прервал дерзкую речь, и на бледной щеке Элли вспыхнуло алое пятно, точно след от раскалённого клейма. Девушка пошатнулась, схватившись за край стола, но ни одна слеза не увлажнила её глаз; она лишь сильнее стиснула зубы, взирая на отца с немым пренебрежением.

— Замолчи! — прорычал он, и в этом рыке слышалось отчаяние раненого льва. — Не смей позорить своё имя и моё!

Он тяжело дышал, грудь его вздымалась, точно после изнурительного поединка, в котором он сражался не с дочерью, а с собственными призраками.

— Я чту своего брата, — продолжил он тише, стараясь укротить бушующий в душе гнев. — И я люблю свою племянницу. Мойра — священная кровь нашего дома, и в её жилах течёт честь нашего рода!

Элли отвела взгляд, но в её зрачках, расширенных от боли, не было и тени раскаяния — лишь едкая, жгучая обида, отравляющая её сердце годами.

— Кровь… — прошептала она, и в этом шёпоте послышался свист змеи. — Да, кровь… Только её кровь — законная госпожа, а моя — горькое напоминание о твоём падении.

Ирвин устало провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть маску прожитых лет.

— Ты полагаешь, дитя, что мир сей воздвигнут на весах справедливости? — проговорил он глухо. — Неужели ты думаешь, что я не платил втридорога за своё рождение? Посмотри на этот боуэр: я живу здесь, в тени, а не под высокими сводами парадного зала. Я брат лорда, но не его наследник. И всё же, — он выпрямился, и в его осанке проступило величие, — я никогда не помышлял о предательстве родного крова.

Он приблизился к ней вплотную, и голос его стал твёрд и холоден, как клинок из рейнской стали.

— Скажи мне правду, Элли. Ты вела речи с тем конюхом? Ты подстрекала этого несчастного к безумству?

Элли хранила молчание, упорное и мрачное. За стенами боуэра завыл ветер, и пламя в очаге испуганно метнулось в сторону, отбросив на бревенчатые стены длинные, тревожные тени, похожие на танцующих демонов.

— Если ты замешана в этом чёрном деле, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Ирвин, — ты погубишь не только свою душу. Ты навлечёшь несмываемый позор на мои седины. А этого, клянусь честью, я не переживу.

Девушка подняла на него взор — в нём плескалась гремучая смесь упрямства, обиды и того самого опасного чувства, что зовётся завистью, долго копившейся в безмолвии тёмных углов.

— Разве я повинна в том, что чьи-то тайные порывы совпали с волей самого неба? — Проронила она наконец с ледяным спокойствием. — Но если Господь пожелал смирить гордыню Мойры… я не стану чинить Ему препятствий.

Она медленно увела руки за спину, пряча их в глубоких складках платья, и в этом движении было больше признания, чем в самой горькой исповеди. Там, в тени тяжёлой ткани, её пальцы судорожно сжимали холодную рукоять, а липкая, ещё теплая влага медленно подсыхала на коже, стягивая её невидимыми узами греха.

— Я лишь не стала преграждать путь року, который и без того дышал ей в затылок, — добавила она, и в глазах её мелькнул торжествующий блеск. — Разве преступно отойти в сторону, когда сама судьба вершит свой суд? Ты не увидишь на мне багряных следов, пока я сама не пожелаю их явить, но я и не обещала умолять провидение о пощаде для неё.

В её словах сквозила та полуправда византийского басилевса, что ранит коварнее, чем прямое признание. Она облекала своё злодейство в одежды высшей воли, искусно обходя само покаяние, но сохраняя в тайне смертоносный металл, всё ещё спрятанный в складках её наряда.

Ирвин долго и пристально вглядывался в лицо дочери, словно читал раскрытую книгу, написанную на непонятном языке. В этом тесном домике, приютившемся в тени величавой цитадели, зарождалась буря, грозившая стать не менее сокрушительной, чем те грозы, что веками терзали суровые земли Мак Гилле-Бригте.

* * *

Лето ушло незаметно, как уходит воин после пира — без слов, но оставив за собой следы.

Осень вступила в пределы земель Мак Гилле-Бригте вкрадчиво, лишь первым прохладным дыханием ветра и потяжелевшим, налитым синью небом. Золото ещё не тронуло леса, но лиловый вереск на холмах уже начал терять свой яркий блеск, становясь глубже и темнее. Трава на склонах, всё ещё хранящая летнее тепло, покорно склонилась под тяжелой утренней сыростью.

Над морем всё чаще застывала серая дымка, неспешно укрывая дальние берега, точно тонкий полупрозрачный шёлк. Вода в заливе утратила лазурь, наливаясь холодной сталью, а крики чаек над прибрежными скалами зазвучали пронзительно и остро, пробуждая в сердце тревожное предчувствие скорых перемен.

В большом зале замка горели факелы, хотя был ещё день. Свет их отражался в щитах, развешанных вдоль стен, и в длинных тенях, что ложились на каменные плиты пола.

Лорд Амлайб сидел на своём высоком кресле — не вычурном троне южных королей, но древнем сиденье клана, вырезанном из тёмного дуба. Спинка его была украшена резьбой: переплетённые звери, волки и змеи, а у подлокотников — головы орлов с раскрытыми клювами. Древесина потемнела от времени и ладоней предков.

Амлайб сидел неподвижно, но в его взгляде было беспокойство.

Осень пришла — а Мойры всё нет.

Он не находил себе места. Слова советников звучали глухо и бессмысленно. Охота не радовала. Вино не грело.

Но он знал — знал твёрдо — что она жива.

Он видел.

Видение пришло к нему не во сне, а в полудрёме, когда огонь в очаге трепетал, а ветер выл в бойницах.

«Амлайб узрел чёрного дракона — грузного, облачённого в чешую цвета угля, что нёссся меж твердью и небесами, сметая всё живое своим алчным дыханием. Чудовище неумолимо настигало золотую змейку — хрупкую, быструю, сверкавшую под лучами солнца, точно живой венец. Она извивалась, скользила меж серых валунов и пряталась в густых травах, но когти зверя уже взрывали землю в палящем шаге от её гибкого тела.

И в тот миг, когда гибель казалась неизбежной, нити судьбы спутались.

Из молочного тумана выступил исполинский волк с очами цвета молодой хвои. Он не бросился на дракона в яростной схватке — нет, он лишь мерно прошагал по земле, путая следы и сгущая мглу своим дыханием. А с поднебесья пал орёл с суровым серым взором. Он не коснулся змейки, но принялся кружить над главой дракона, заставляя того метаться, задирать морду и в тревоге озираться на небесную высь. И в этой минутной заминке золотая искра скользнула в расщелину и скрылась из виду.

Видение дрогнуло и преобразилось.

Амлайб увидел старца — белого от седин, с ликом, иссечённым глубокими морщинами, точно древний гранит, омытый ветрами веков. В узловатых руках своих он бережно нёс клубок, свитый из трёх разных нитей. Первая была золотою, гибкою и трепещущей, как сама жизнь; вторая — серою и прочною, подобно волчьей шерсти; третья же — чёрною, плотной и лоснящейся, как перо орла в предгрозовой час.

Старец поднял на Амлайба взор, в котором мерцали отражения иных миров, и голос его прозвучал не из уст, но словно из самых недр земли:

— Не ищи свою кровь в пучине морской или в чужих краях, — молвил он, и нити в его руках слабо засветились. — Судьба твоей дочери — дома. Скоро порог твой огласится её шагами, и вернётся она не одна.

Амлайб затаил дыхание, вглядываясь в золотую нить, что трепетала в пальцах провидца.

— Не противься браку, который кажется тебе навязанным чужой волей или горькой нуждой, — продолжал старец, и лик его стал суров, как гранит. — Ибо в этом союзе, в этом сплетении золота и чешуи — единственное спасенье твоего рода. От этой ветви, взращенной на крови, произойдет великий правитель будущего. Его имя станет щитом для этих земель, а слава его затмит свет нынешних корон. Судьба же дочери твоей будет неразрывна с тем, кто дважды входил в ледяные объятия смерти и дважды вкушал земное рождение. Чело его отмечено незримой печатью рока, а путь проложен сквозь яростное пламя веков. В его возрождении — её спасение, а в их союзе — рождение новой зари для этих земель.

Старец медленно протянул Амлайбу клубок, где чёрная нить пера орла крепко связывала золото и серое серебро.

— Прими то, что предчертано. Ибо за бурей, что ныне рвёт твои паруса, стоит рассвет династии, равной которой не знала земля предков.»

С этими словами видение начало таять, превращаясь в клочья утреннего тумана, и Амлайб очнулся, чувствуя на губах холодный привкус пророчества.

Три рода. Три судьбы. Одна нить.

Амлайб вздрогнул тогда, словно от холода.

Теперь, сидя на своём кресле, он вновь перебирал в памяти это видение.

— Золотая змейка… — пробормотал он едва слышно. — Моя дочь.

Он провёл рукой по резному подлокотнику, где волк и орёл были вырезаны рядом.

— Серый волк… — прошептал он. — Кто ты?

И орёл… чёрный ли он? Или сероглазый, как в видении?

Ветер ударил в ставни, и факелы качнулись.

Амлайб поднял взгляд к высокому проёму, где сквозь серое небо виднелись рваные облака.

— Ты жива, — сказал он тихо, будто обращаясь к далёкому берегу. — Я это видел.

Но кто тот волк, что спутал следы? И кто орёл, что стал угрозой с неба?

Осень сжимала землю в своём холодном кулаке.

А лорд Мак Гилле-Бригте ждал — и знал, что нити судеб уже переплетаются, и распутать их будет не под силу ни человеку, ни королю.

Замок Монтрёй-сюр-Мер. В гостях у графа Гуго де Понтье — кастеляна Абвиля и защитника монастыря Сен-Рикье, зятя короля Гуго Капета.

Впереди, пронзая взглядами серую ленту пути, скользил дозор графа де Понтье. Следом, укрытые кольцом верных клинков, ехали Эдвард и Мойра. Когда же тракт резко вильнул к северо-западу, тень тревоги легла на лицо Эдварда.

— Мы оставили дорогу на Кентовик, — промолвил он, и в голосе его просквозило недоумение. — Старый порт должен был ждать нас впереди.

Старший дозора, облачённый в тускло мерцающую кольчугу, обернулся, прижимая к боку узкий щит. Сухая усмешка тронула его губы.

— Кентовик? Ныне это лишь пепел и горький песок. Огонь и грабёж стёрли его с лица земли. Там больше нет врат, что открывались бы купцам и знатным лордам.

Эдвард невольно придержал коня. — Сожжён?..

— Да, милорд, — голос франка смягчился. — Норманны не раз омывали эти берега кровью. Старый порт пал, не выдержав их ярости. Теперь твердыня Гуго возвышается в Монтрёе. Там — истинная мощь, и скоро вы сами в этом убедитесь.

Дорога упрямо вела ввысь, и когда путники достигли вершины, усталость мгновенно отступила перед открывшимся величием.

Над серебряным изгибом реки Канш, венчая собой отвесный меловой мыс, высился Монтрёй. Его серые стены казались не творением рук человеческих, а суровым продолжением самой скалы, вросшим в небо. Мощные башни хищно замерли над обрывом, безмолвно взирая на мир с высоты своего могущества. А далеко внизу, у подножия этой каменной короны, речной песок медленно поглощал останки былого — призрачный Кентовик. Там, где некогда кипела жизнь, теперь лишь чернели обугленные сваи, словно скелет огромного зверя, выброшенного на берег.

Мойра не отрывала взгляда от печальных руин.

— Это и был порт? — едва слышно прошептала она.

— Да, — голос Эдварда надломился, став глухим, как удары волн о камни. — Старый порт предков. Ворота, в которые входили караваны судов, неся богатства вглубь франкских земель. Теперь же… — он умолк, и горечь эта была из тех, что не знают слов, а лишь застывают в груди холодным камнем.

Дозорный проследил за его взглядом и с нескрываемой гордостью указал плетью на цитадель.

— Гуго де Понтье не из тех, кто готов обратиться в пепел вместе с сосновыми досками. Он свил своё гнездо здесь, на вершине, — в его тоне зазвучала суровая сталь. — «Замок на скале». С реки он недосягаем, с суши к нему ведёт лишь одна тропа под прицелом сотен глаз. Эти стены не знают усталости, они — сама непоколебимость.

Эдвард сощурился, вбирая взглядом суровую геометрию камня.

— Мудро, — обронил он. — В эпоху, когда мир объят пламенем, камень — единственный верный союзник. Дерево лишь кормит огонь.

Ветер, прилетевший со стороны Ла-Манша, принёс с собой резкий, просолённый запах большой воды. Белокрылые чайки с пронзительными криками кружили над рекой Канш; их голоса казались издевательским смехом, летящим над прахом поверженного Кентовика.

— Перед вами морские врата королевства франков, — пробасил дозорный, выпрямляясь в седле. — За этой чертой — его земли. А за стенами цитадели — его непреклонный закон.

Мойра зябко поёжилась, плотнее кутаясь в тяжёлые складки плаща.

— И там нас ждёт безопасность? — в её вопросе сквозила тень сомнения.

Дозорный лишь равнодушно повёл плечом:

— Сегодня это самое надежное убежище, госпожа. Настолько, насколько хрупкий покой вообще возможен в наши дни.

Шёл девятьсот восемьдесят седьмой год — время великого перелома. Корона франков переходила из рук в руки, и каждый сиятельный сеньор спешил превратить свой удел в неприступный остров. Замки прорастали сквозь скалы, словно сама земля стремилась выставить каменные щиты навстречу грядущим бурям.

Отряд начал медленный подъём к вершине мыса. Эдвард не отрывал взгляда от зубчатых стен Монтрёя.

— Если на свете и осталось место для мирного сна, — вполголоса произнёс он, — то искать его стоит лишь под защитой такой громады.

Однако даже самый крепкий гранит бессилен подарить забвение тем, чьи души всё ещё скованы холодом цепей, горечью предательства и солёной яростью пережитого моря.

Дорога, сужаясь, упёрлась в исполинский зев главных ворот. Здесь камень являл свою истинную мощь: окованные железом створки из морёного дуба казались вратами в иное царство, а над ними, монолитным выступом серого камня, нависали боевые галереи, чьи бойницы глядели вниз с холодным безразличием палача. Гулкий эхо-всплеск от копыт по подъёмному мосту возвестил крепости о прибывших, и железная решётка-герса скрежещущим стоном медленно поползла вверх, открывая путь в чрево цитадели.

В центре двора, на ступенях донжона, замерла высокая фигура.

Гуго де Понтье, облачённый в тяжёлый суконный сюрко, казался частью этой серой скалы. До него уже долетели горькие вести — слухи, что ползли из-за моря тише змей: Эдвард сгинул, то ли в бою то ли, что ещё страшнее, сгнил в чужеземных цепях. Граф уже почти оплакал брата по оружию, вложив свою скорбь в суровую кладку новых стен.

Когда Эдвард спешился и откинул капюшон, Гуго на мгновение оцепенел, словно признал в живом человеке призрака, чей лик давно стёрся из молитв. Его молодое лицо, ещё не знавшее борозд старости, но уже тронутое жёсткой печатью войны, застыло. Лишь тонкий шрам, белевшей нитью на загорелой щеке, едва заметно дрогнул, выдавая потрясение, которое не подобало кастеляну Абвиля.

— Глаза меня обманывают, или это сам дьявол вернул мне долг? — голос графа сорвался, прежде чем он сошел вниз, почти сбежал по ступеням.

В следующее мгновение два воина сошлись в крепком, истинно братском объятии. Металл кольчуг звякнул, сталкиваясь, и в этом звуке было больше верности, чем во всех клятвах мира.

— Я слышал, ты кормишь рыб в проливе, Эдвард! — Гуго отстранился, крепко сжимая плечи друга и жадно всматриваясь в его изнурённое лицо. — Ещё немного и я уже готов был служить по тебе мессу!

— Подожди с молитвами, Гуго, — Эдвард криво усмехнулся, и в его взгляде на миг блеснула прежняя искра. — Я слишком многим задолжал этому миру, чтобы так просто его покинуть.

Гуго перевёл взгляд на спутницу Эдварда, и изумление заставило его на миг лишиться слов. Мойра стояла рядом, статная и гордая, точно клинок, закалённый в ледяной воде. В её осанке, несмотря на дорожную пыль и усталость, сквозила кровь древних королей севера.

— Это леди Мойра Мак Гилле-Бритге, единственная дочь мормэра Гэллоуэя, — негромко произнес Эдвард, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем простое представление. — Мы вместе прошли сквозь ад данского плена, через топи славянских земель… Вместе бежали, когда надежда, казалось, оставила нас.

Гуго склонил голову в глубоком, исполненном уважения поклоне, вглядываясь в лицо женщины, разделившей участь его побратима. Затем он внезапно встряхнулся, словно сбрасывая оцепенение.

— Да что же я держу вас на пороге, точно случайных путников! — воскликнул он, широким жестом указывая на распахнутые двери донжона. — Скорее в замок! Сначала — тепло очага, мягкое вино и заслуженный покой, и только потом, мой друг, ты поведаешь мне свою историю.

Он обернулся к Эдварду, и лицо его вновь стало суровым и решительным, как гранит Монтрёя.

— И видит бог, Эдвард: если тебе нужна будет помощь, мой меч, мои люди и эти стены — к твоим услугам. Мы ещё заставим тех, кто желал твоей смерти, захлебнуться собственной желчью.

Вечер окутал Монтрёй тяжёлым бархатом, и лишь в главном покое донжона яростно и весело плясало пламя в огромном камине. Блики огня золотили тяжёлые кубки с вином и усталые лица путников. Здесь, за кольцом толстых стен, маски, которые Эдвард и Мойра носили долгие месяцы — маски безразличия, суровости и вечного ожидания удара — наконец начали осыпаться, словно старая окалина.

Под мерный треск дубовых поленьев они говорили. Голос Эдварда, надтреснутый и тихий, воскрешал картины солёных брызг, лязга цепей в трюмах данских драккаров и бесконечных ночей в плену, где единственным светом были звёзды над чужим морем. Мойра вставляла лишь редкие слова, но в её молчании Гуго слышал шёпот шотландских туманов и крики чаек над Гэллоуэем. Это была история израненных душ, нашедших друг друга побратимов в самом сердце тьмы.

Гуго слушал, сжимая кулак так, что белели костяшки. Когда Эдвард закончил, в зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом ветра в дымоходе.

— Ты вернулся из небытия, брат, — глухо произнёс Гуго, поднимая взгляд. — И я не позволю тени прошлого вновь накрыть тебя. Даю слово: мой лучший корабль и полсотни верных клинков будут в твоем распоряжении. Моя мощь — теперь твоя опора.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла женщина, чья осанка заставила бы склониться даже королей. Это была Гизела Французская, дочь Гуго Капета. В её жилах текла кровь новой династии, а в глазах светилась мудрость Аквитании. Её брак с Гуго де Понтье был тонким росчерком пера её отца, превратившим простого сеньора в могущественного «защитника» святых земель Сен-Рикье. Она принесла с собой дух великого Парижа и запах дорогого благовония, чуждого суровой крепости.

— Мой лорд говорит о войне и клинках, едва вы переступили порог, — её голос прозвучал подобно серебряному колоколу, смягчая напряжение в зале. — Но замки Понтье ныне стоят не только на мечах, но и на праве, дарованном моим отцом.

Она подошла к столу, и её взгляд — внимательный и сострадательный — остановился на Мойре. Гизела знала цену политических союзов и цену свободы.

— Вы под защитой дома, который охраняет не только Абвиль, но и честь своих друзей, — добавила она, возложив узкую ладонь на плечо мужа. — Эдвард, твоё возвращение — это знак того, что бури не всех могут сломить.

Гизела жестом пригласила Мойру в свои покои — тихую гавань, укрытую тяжёлыми гобеленами, где пахло сушёной лавандой и воском. Здесь, вдали от лязга стали и мужских клятв, наступила иная тишина — та, в которой женщины веками залечивают раны, нанесенные миром мужчин.

Гизела собственноручно налила гостье подогретого вина с пряностями.

— Вы смотрите на эти стены так, будто всё ещё ждёте подвоха, — мягко произнесла дочь Гуго Капета, опускаясь в кресло напротив. — Я знаю этот взгляд. Я сама вошла в этот замок как заложница великой политики моего отца. Абвиль и титул — вот цена, за которую меня отдали, чтобы скрепить союз.

Мойра коснулась пальцами края кубка, её голос был тихим, но твердым:

— Вас отдали за город, леди Гизела. Меня же пытались забрать силой, как добычу в набеге. Между золотой клеткой и ямой пленника большая разница, но в обоих случаях нас не спрашивают о воле.

Гизела печально улыбнулась, и в полумраке покоев она на миг перестала быть принцессой франков. Её взгляд скользнул по стану гостьи и замер на изгибе её тела. Под тяжёлым сукном дорожного платья, которое Мойра наконец решилась ослабить, угадывалась мягкая округлость. Плод в её чреве был ещё невелик, дивно слажён и едва приметен, но пятая луна странствий уже наложила свою явную печать на облик северянки.

— В этом мире, Мойра, женщина — это либо мост между землями, либо щит для своего рода, — тихо произнесла дочь Капета. — Мы — разменная монета в их играх. Но посмотрите на нас: вы выжили в северных морях, неся под сердцем новую жизнь, а я научилась править в сердце Понтье. Мы — не просто трофеи. Мы — та невидимая нить, на которой держится их хваленая власть.

Гизела протянула руку и едва коснулась пальцами плеча Мойры.

— Дитя — это благословение Господа, явлённое в столь лихое время.

— Да, — отозвалась Мойра, и лицо её осветилось теплом, какого не ведают воины. — Я уже люблю своего сына. В нём — всё моё завтра.

Гизела удивленно вскинула брови:

— Ты так уверенно прочишь ему быть мужем? Будто зрела его воочию.

— Волхв из далёких земель Руси предсказал мне это, когда мы шли по пути спасения, — кратко ответила Мойра, и в глазах её мелькнула память о седых бородах, горьком запахе полыни и о своём побратиме из Ладоги. — Его слова жгли, как клеймо, но давали силы дышать.

Гизела наклонилась ближе, и её взгляд стал пронзительным:

— Эдвард видит в вас сестру и верного соратника, это великая редкость для их суровой братии. Не теряйте этой силы. Мужчины возводят твердыни из камня, но только мы решаем, станет ли этот камень живым домом или останется холодной могилой. Береги это дитя, Мойра. В его жилах течёт кровь тех, кто не умеет склонять голову.

Гизела поднялась и подошла к кованому ларцу, стоявшему в изголовье её ложа. Откинув тяжёлую крышку, она извлекла на свет вещь, что мерцала холодным, благородным блеском даже в неверных отсветах свечей. Это была серебряная фибула в виде свернувшегося дракона, чьи глаза были инкрустированы каплями горного хрусталя, чистыми, как слеза.

— Возьми это, — Гизела вложила украшение в ладонь Мойры, и металл оказался удивительно тёплым. — Это дар моей матери, Аделаиды Аквитанской. В этой вещи живёт сила нашего рода, который не умеет отступать перед бурей. Пусть этот серебряный змей скрепляет твой плащ так же крепко, как вера скрепляет твоё сердце.

Она сжала пальцы Мойры поверх драгоценности.

— Это не просто благородный металл и каменья. Пусть для чужих глаз это будет лишь дорогой безделицей, но для тебя — оберегом на морском пути. Говорят, хрусталь хранит ясность взора, а серебро отводит злую волю. Когда взойдёшь на борт нефы, приколи её у самого сердца. Пусть это будет тайным знаком нашей женской верности друг другу в этом мире, где правят мечи.

Мойра склонила голову, чувствуя тяжесть и мощь древнего знака.

— Я сберегу её, леди Гизела. И передам сыну, когда он станет мужем. И если вам или вашим детям нужна будет помощь, то род Мак Гилле-Бригте придёт на зов.

— Да будет так, — Гизела перекрестила Мойру, и в этом жесте смешались и христианское смирение, и древняя гордость франкских королей.

Мойра впервые за долгие месяцы расслабила плечи. В этой чужой, изысканной женщине она нашла зеркало собственной судьбы — судьбы тех, кто вынужден быть сильнее гранитных стен Монтрёя.

Тем временем в малом зале, где на дубовом столе была расстелена потёртая карта побережья, воздух сгустился от запаха железа и решимости. Гуго де Понтье, уперев кулаки в столешницу, тяжело смотрел на очертания северных земель.

— Я дам тебе «Морского волка», — глухо произнёс Гуго, указывая на северный край карты. — Это моя лучшая нефа, построенная франкскими мастерами.

Эдвард подошёл к окну, глядя на реку, где у причала покачивалось массивное судно. В отличие от хищных, тонких драккаров северян, эта нефа была настоящей плавучей цитаделью — широкобокая, пузатая, с опасно высокими бортами, способными отразить любой абордаж. Она казалась неповоротливой и тяжёлой, но в этой грузной мощи таилась надёжность: только такое судно могло вместить пятьдесят закованных в сталь воинов и их боевых коней, не боясь ярости осенних штормов.

— Она быстра лишь при попутном ветре, но глубока, как могила для твоих врагов, — продолжал Гуго. — Мои люди — личная дружина, чей шёпот страшнее чужого крика. Они обучены брать крепости и не ведают страха.

Эдвард оценил мощь деревянного гиганта. В такое время и для такой цели — пробиться сквозь блокаду к родным берегам — камень был надёжнее на суше, а тяжёлый дуб нефы — на воде. Это судно не скользило по волнам, оно их покоряло, подминая под свой массивный киль.

— Ты должен знать, — голос Гуго упал до рокота надвигающейся грозы, — время ещё на твоей стороне, но песок в часах неумолимо тает. Твоя жена, Мэри, держит замок, точно клинок у собственного горла. Её подпирает плечом её отец, старый элдормен Этельвирд, и лишь благодаря его стальной воле леди Мэри смогла вышвырнуть незваных женихов за ворота, как шелудивых псов, посягнувших на чужую трапезу.

Гуго сделал паузу, и в тишине зала стало слышно, как стонет ветер в бойницах.

— Но ваш король… этот юнец, чья корона ещё пахнет свежей чеканкой, поставил её перед безжалостным выбором. Он дал ей срок до первого снега. Если до того дня она не назовёт имя нового мужа, он сам отдаст её руку и твоё наследие своему верному прихлебателю — Вулфгару, которого он милостиво возвёл в тэны.

— Когда-то я называл его братом, — произнес Эдвард, и в этом признании было больше боли, чем в шрамах от кандалов. Его голос стал холодным и острым, словно кусок стали, опущенный в ледяной ручей. — И самое горькое, что тот, кто предал меня и обрёк на цепи, теперь стал тенью за спиной монарха. Он купил милость короля моей кровью и теперь жаждет забрать мой дом. Моя Мэри и моя земля — вот его истинная добыча.

Эдвард резко обернулся к побратиму, в его глазах отразилось багровое пламя камина.

— Времени нет, Гуго. Моя Мэри держит стены, пока первая снежинка не коснулась земли. Если я не успею разбить эту блокаду, предатель получит всё: мой замок, мою жену и моё имя.

Гуго тяжело, по-медвежьи, положил руку на плечо друга, скрепляя уговор мощью своего слова.

— Эта нефа — крепость. А крепости Понтье не сдаются. Через три дня, когда предрассветный туман саваном укроет реку Канш, «Морской волк» расправит крылья. Море примет вас, а правда — укажет путь.

Тени за спиной.

На исходе первой седмицы октября, когда золото лесов уже тронула тленья ржа, трое путников упрямо продолжали свой путь к Монтрёю. Стены цитадели проступали сквозь мглу — серые, суровые, сросшиеся с небом, словно само это беспощадное время, облачённое в камень.

Они спешили, подгоняемые дыханием осени, но за спинами их не развевались стяги, а в дорожных сумках не таилось ни грамоты архиепископа, скреплённой тяжёлым воском, ни охранного знака влиятельного покровителя, чьё имя могло бы, точно колдовское слово, заставить засовы отпрянуть без лишних расспросов.

Они остановились в трактире неподалёку от разгромленного Кентовика — в низком, приземистом доме с почерневшими балками и вывеской, на которой едва угадывался выцветший корабль.

Внутри пахло дымом, кислым сидром и морской солью. За столами сидели рыбаки, мелкие купцы, пара наёмников. Разговоры велись вполголоса.

Трое путников заняли место в углу. Говорили тихо.

— Без грамоты нас не пустят, — произнёс один, сдержанно, но твёрдо. — Здесь нынче осторожны.

— И без имени, которое знают у ворот, — добавил другой. — Мы для них просто странники.

Третий молчал, слушая шум зала и поглядывая на дверь.

Хозяин трактира — широкоплечий мужчина с проседью в светлых волосах — наблюдал за ними из-за стойки. В его лице угадывались северные черты; это был один из старых данов, чьи предки давно осели в франкийских землях, сменив меч на торговлю.

Он вытер руки о грубый передник и подошёл.

— Похоже, вы держите совет, уважаемые, — произнёс он неторопливо. — Может, старый трактирщик сможет быть вам полезен?

Путники переглянулись.

— Возможно, — ответил старший из них. — Нам нужны сведения.

— О чём же?

— О путниках, что прибыли в замок графа Понтье в последние дни. И о кораблях, что отправляются в Англию.

Хозяин слегка прищурился.

— Любопытные вопросы, — сказал он. — Времена нынче тревожные. Люди не любят, когда спрашивают о замках и кораблях.

— Мы не ищем смуты, — спокойно ответил путник. — Лишь дорогу.

Трактирщик задержал на нём взгляд, будто взвешивая — слово, намерение, цену.

— Корабли в Англию идут нечасто, — наконец произнёс он. — Но идут. Когда ветер благосклонен и серебро звенит убедительно. И ещё… скоро одно судно пойдет к данам…

Он сделал паузу.

— А в замок… в замок нынче прибыли гости. Не простые. Побратим нашего сеньора. Очень высокие гости. Не всяк может попасть за ворота замка

— Нам и не нужно попадать, — тихо сказал один из троих. — Нам нужно кое-что узнать.

Хозяин чуть заметно кивнул.

— Тогда, господа, — произнс он, — вам придётся рассказать мне немного больше. В этих краях сведения стоят дороже здешнего сидра.

Он отошёл, но не далеко — оставив разговор открытым, как дверь, которую ещё можно закрыть… или распахнуть настежь.

Они совещались недолго.

В углу трактира, где свет очага не достигал лиц, трое преследователей склонились ближе друг к другу. С недавних пор они называли себя «тенями Хокона» — и это имя подходило им больше прежних. Они не действовали открыто, не шли с копьями наперевес. Они скользили следом.

— Мы не войдём в замок без помощи, — тихо произнёс один.

— И не догоним её, если будем медлить, — ответил второй.

Третий кивнул: — Значит, рискнём.

Когда трактирщик вновь подошёл, они уже приняли решение.

— Ты хотел знать больше, — сказал старший из них. — Скажем прямо: мы преследуем женщину. Молодую. Рыжеволосую. Она направляется к морю — в сторону Гэллоуэя.

Глаза трактирщика чуть сузились.

— Гэллоуэй? — переспросил он. — Далеко метит.

— Сейчас она ещё здесь, — продолжил старший из теней. — Но ненадолго. Нам нужно быть впереди неё.

Трактирщик почувствовал запах хороших денег, в тяжести слов, в спокойствии тех, кто привык платить за результат.

— Тогда начнём по порядку, — сказал он, понижая голос. — Что сначала?

— Первое — мы должны известить ярла Хокона о том, что его жена держит путь через Англию. — Коротко произнёс один из троих. — Ты говорил, что есть судно в сторону Дании.

— Ярла Хокона, брата самого конунга Свейна? — удивился трактирщик. — Да, такое судно есть и отходит оно уже на рассвете.

— Нашему господину стоит знать, что добыча движется в Гэллоуэй, — кивнул второй из теней. — И что пока она на земле франков.

— Второе, — продолжил старший, — нам нужен человек внутри замка.

Трактирщик наклонился ближе.

— У меня есть такой. Вернее… такая.

Тени Хокона переглянулись.

— Кухарка, — сказал трактирщик, почти с усмешкой. — Работает в замке сеньора. Мы… были близки в молодости. Она любит поболтать, особенно если знать, о чём спрашивать.

— Она надёжна? — холодно спросил один из троих.

— Она всё ещё липнет ко мне, как смола к подошвам, — ответил трактирщик. — Она выберет меня, не своего господина и этой её преданности мне вполне хватит.

Он сделал паузу и перешёл к третьему.

— И, наконец, море. В гавани готовят лишь одно судно, подходящее для вашего случая, — тяжёлую нефу, которую кличут «Морским волком». Она держит путь на остров Англов. Вести её будет фриз — тёртый калач, чьи лёгкие просолены штормами Ла-Манша, да и половина команды под стать ему: такие же угрюмые рыжие псы из Фризии. Отплытие назначено через пару дней, с первым верным ветром. На борт спешно грузят кормовое зерно, а это верный знак: нефа пойдет не пустой. Там, в глубоком трюме, найдется место и для добрых боевых коней, и для людей в кольчугах.

— В Англию? — спросили тени.

— Да. И если ваша цель держит путь в Гэллоуэй, то это именно корабль для неё. В замок не попасть… Вам надо попасть в команду… как фризы… это можно устроить.

Один из троих медленно провёл рукой по бороде.

— Мы не похожи на фризов.

Трактирщик покачал головой.

— Переоденетесь. Я достану вам одежду — плащи, пояса, головные повязки. Ваш говор… — он прислушался к их речи, — данского акцента почти не слышно. А фризская речь и без того груба и разнородна. Никто не станет разбирать тонкости, если вы будете платить и держаться уверенно.

— Значит, мы станем частью команды? — спросил младший.

— Как люди, ищущие заработок на переходе, — уточнил трактирщик. — В такие времена никто не задаёт лишних вопросов тем, кто готов тянуть канат.

Тени Хокона обменялись короткими взглядами.

Первое — письмо ярлу. Второе — шпионка в замке. Третье — нефу и путь через море.

План вырисовывался чётко.

— Мы платим вперёд, — сказал старший, выкладывая на стол серебро. — И платим ещё, когда всё подтвердится.

Трактирщик накрыл монеты ладонью, не пересчитывая.

— Тогда, господа, — произнёс он тихо, — добро пожаловать в Понтье. Здесь каждый играет свою игру. Главное — не забывать, на чьей вы стороне.

Хокон

Ярл Хокон никогда не славился терпением — и теперь оно иссякало быстрее, чем мёд в бочке на пире.

Он уже напал на след Мойры. Он отправил «теней» по её пути, и редкие послания, приходившие с юга, поддерживали в нём одновременно и ярость, и надежду. Он знал: она движется к морю. Он знал: она всё ещё ускользает.

Каждое письмо пахло дорогой, потом и дальними ветрами.

Но эта змейка снова и снова уходила из рук.

Вечером ему подали очередное послание. Печать была надломлена торопливо, пергамент измят. Хокон развернул его резко, не дожидаясь, пока слуга выйдет.

Строки были кратки:

…Мы подкупили кухарку в замке Монтрёй. Она подтверждает: женщина направляется в Гэллоуэй, в дом отца. Её сопровождает лорд из Камбрии. И ещё — господин… говорят, что ваша жена в тяжести…

Дальше Хокон не дочитал.

Пергамент хрустнул в его руке.

— В тяжести… — повторил он глухо.

Пальцы его медленно сжались, костяшки побелели. В груди поднялось что-то тяжёлое, горячее — не просто гнев, а уязвлённая гордость, звериная, слепая.

Его ли ребёнок?

Или её уже «пользовал» кто-то иной, пока он искал её по берегам и болотам?

— Дьявол… — выдохнул он, сминая письмо.

В воображении мелькнуло лицо Мойры — упрямое, холодное, с тем взглядом, что не склонялся. Он видел её снова и снова, как добычу, которая посмела уйти. Теперь к этому добавилось новое — предательство ли, или просто судьба, сыгравшая с ним злую шутку?

Он резко поднялся. Скамья опрокинулась.

— Оседлать коня, — бросил он воину у двери. — Сейчас.

— Господин?

— Я еду к конунгу.

Голос его был низким и опасным.

Если это его кровь — он решит, что с ней делать. Если чужая — тем более.

И о таких новостях Свейн должен узнать первым.

Свейн Вилобородый.

Свейн выслушал Хокона в тяжёлом, давящем молчании, и лишь желваки на его скулах выдавали работу мысли. Он не проронил ни слова в ответ, лишь коротким властным жестом указал на внутренние чертоги. Хокону было велено занять покои в самой сердцевине крепости и ждать, когда воля конунга обретёт голос и станет приказом.

Огонь в очаге потрескивал ровно, но в зале стояла тяжёлая тишина. Новость о беременности Мойры не вызвала в нём ни вспышки, ни резкого движения — только холодное, вдумчивое напряжение.

— Токе, — произнёс он наконец, медленно проводя пальцами по резному подлокотнику кресла, — она в тяжести… Я почти уверен, что это Хокон заделал ей ребёнка.

Токе не позволил себе ни тени удивления.

— Похоже на то, конунг.

Свейн поднял взгляд.

— В любом случае, это ничего не меняет. Ребёнок — не препятствие. Это лишь обстоятельство. Важное для наших планов обстоятельство. Мы должны перехватить её. Или прибыть в Гэллоуэй одновременно.

Он прошёлся по залу.

— Вопрос — кто поможет нам там, где наши люди не могут действовать открыто?

Токе задумался.

— Есть один человек, — произнёс он осторожно. — Брат Отрик. Его называют Чёрным вороном Бременским. Он влиятелен среди духовенства и давно подыгрывает тебе, Свейн Вилобородый.

Свейн остановился.

— Отрик… — повторил он. — Он не из тех, кто служит бесплатно.

— Он любит серебро и он служит тем, чья власть растёт, — спокойно ответил Токе.

— Хорошо, устрой нашу встречу…

Встреча состоялась в монастыре, где тени колоннады были прохладны.

Брат Отрик сидел в тени, его сухие, бледные пальцы лениво перебирали чётки из чёрного агата. Камни щёлкали тихо, мерно, будто отсчитывая не молитвы — шаги к цели.

Он поднял глаза, когда Свейн приблизился.

— Конунг Дании, — произнёс он мягко. — Или мне сказать — будущий властитель большего?

Свейн сел напротив, не склоняя головы.

— Я не ищу благословения, брат Отрик.

Тот улыбнулся едва заметно.

— Знаю. Ты не ищешь спасения души. Ты ищешь власти.

Свейн не отрицал.

— И пока наши цели совпадают, — продолжил Отрик, — я буду твоими глазами там, куда не доходят твои драккары.

Он смотрел пристально. В его взгляде было больше расчёта, чем смирения. Не священник — ворон, старый и терпеливый.

— Мне нужна женщина, — сказал Свейн прямо. — Мойра. Она направляется в Гэллоуэй. Я должен знать, что у неё на сердце. Кого она боится и чьё у неё дитя под сердцем.

Отрик чуть склонил голову.

— Исповедь открывает больше, чем пытка, — тихо произнёс он. — Грехи люди прячут от меча, но не от Бога.

Свейн наклонился вперёд.

— Ты исповедуешь её. И я буду слушать.

Отрик не вздрогнул.

— Это святотатство.

— Это необходимость.

Пауза повисла между ними.

Чётки снова щёлкнули.

— Я устрою так, чтобы она доверилась мне, — произнёс Отрик наконец. — И вот что мне надо…

Он поднял взгляд, и в его глазах блеснул холод.

— Гэллоуэй должен пасть к ногам Дании. А Мойра… — он медленно перебирал чётки, — лишь малая жертва на алтаре великого королевства, которое мы строим.

Свейн внимательно смотрел на него.

Он видел перед собой не монаха, а союзника — опасного, амбициозного, верящего в собственную миссию так же твёрдо, как он сам.

— Тогда действуй, брат Отрик, — сказал Свейн. — И когда она склонит голову для исповеди… я буду рядом.

В тени колоннады чёрный агат щёлкнул ещё раз — как печать, поставленная без пергамента.

Свейн не сразу поднялся после слов Отрика. Он стоял, опершись ладонью о холодный камень колонны, и глядел на монастырский двор, где ветер шевелил траву между плит.

— Есть ещё одно, брат Отрик, — произнёс он наконец.

Отрик поднял глаза, и чёрные чётки замерли в его пальцах.

— Амлайб не отдаст свою кровь без боя. Он попытается вырвать её силой, а если не сможет — ударит словом, которое бьёт больнее меча. Я уж слышу его речи: о древних союзах, о священном праве отца и о моей чести, что якобы втоптана в грязь. Он выставит моё попранное слово на всеобщее обозрение, точно рваное знамя, и станет клеймить нас бесчестием перед всем миром.

Свейн усмехнулся холодно.

— Но она жена Хокона. На этом моё слово высечено в камне. Это должно твёрдо прозвучать и от вас.

Отрик не перебил.

— Их союз заключён по всем законам, какие признаёт север. Свидетели были. моргенгабе-утренний дар она взяла сама. Ложе разделено. Если дитя в её чреве — оно законное. Не бастард.

Он повернулся к Отрику.

— И на это мы будем давить. Когда Амлайб усомнится в моих словах — а он усомнится — ты подтвердил бы, что перед Богом их союз не порочен.

Отрик слегка прищурился.

— Ты хочешь, чтобы я придал языческому браку вид законности?

— Я хочу, чтобы ты придал ему политическую силу, — спокойно ответил Свейн. — Если нужно — скажешь, что союз скреплён клятвой, признанной церковью. Что женщина, разделившая ложе с мужем и носящая его дитя, не может быть возвращена отцу без греха и позора. И что церковь против разрушения этого союза.

Отрик медленно провёл пальцами по агату.

— Амлайб — человек гордый.

— Именно, — кивнул Свейн. — И гордость — узда, если знать, за что тянуть. Скажем ему: забрать её — значит объявить ребёнка незаконным. Объявить дочь падшей. Объявить самого себя дедом бастарда.

Он наклонился ближе.

— Ни один лорд не согласится на это. Особенно перед своими людьми.

В глазах Отрика мелькнул одобрительный блеск.

— Ты мыслишь, как стратег, Свейн Вилобородый.

— Я мыслю, как король, — ответил тот спокойно. — Гэллоуэй нам нужен не в огне, а в союзе. И если путь к нему лежит через чрево одной женщины — так тому и быть.

Отрик склонил голову.

— Тогда я подготовлю слова для Амлайба. И для самой Мойры. Исповедь откроет её страхи. А страхи — лучший рычаг.

Свейн выпрямился.

— Помни, брат Отрик: мы не должны допустить, чтобы отец увёз её одну. Она остаётся женой Хокона. И дитя — его. Так будет сказано. Так будет услышано. На этом и положим предел речам.

В тени монастыря ветер прошёлся по камню, словно холодное дыхание судьбы.

И чётки снова тихо щёлкнули — как отсчёт до встречи в Гэллоуэе.