Путь домой. Мойра и Эдвард.

Путь на закат солнца стелился под копыта коней бесконечной лентой, свитой из дорожной пыли, речного тумана и лесных шорохов. Благодаря доброму имени Степана и весу его серебра, путники не знали нужды: едва один отряд дружинников достигал границ своих земель, его сменял другой — верные люди, связанные со Степаном узами старой дружбы или долга. В землях тевтонцев, где правил суровый, но справедливый император Оттон III, ещё совсем юный, но уже носивший тяжкое бремя власти под присмотром регентши Феофано, их принимали с почётом.

Два месяца странствий промелькнули как один долгий, пёстрый сон. Кошель Степана, тяжёлый от новгородских гривен и византийских номизм, открывал перед ними сокровищницы купеческих лавок. Мойра с детским восторгом рассматривала тончайшие полотна, невиданные в её краях пряности и хитроумные устройства, тайный смысл которых ведали лишь искусные мастера, а Эдвард присматривал добрую сталь, понимая, что впереди земли франков — край, где ныне неспокойно.

Шёл 987 год от Рождества Христова — год великого перелома. До путников долетали слухи, что в землях западных франков пресеклась династия Каролингов: последний король Людовик Ленивый погиб на охоте, не оставив наследника. Теперь на трон взошёл Гуго Капет, и дух перемен, терпкий и тревожный, носился в воздухе, заставляя владетелей земель укреплять свои замки и точить мечи.

Не раз на лесных просеках путь им преграждали лихие люди или бродячие рыцари, искавшие лёгкой наживы. Сталь звенела о сталь, и амулеты на груди путников, казалось, начинали едва заметно пульсировать в моменты схваток, даруя ясность взору и твёрдость руке. Но всякий раз удача и верные клинки охраны брали верх.

И вот, наконец, перед ними открылись холмы, поросшие виноградниками — они вступили в пределы Франкского государства. На горизонте, в излучине реки Майн, высились башни Вюрцбурга. Этот город, оплот веры и торговли, должен был стать их первым пристанищем в новых землях.

— Смотри, Эдвард, какой величественный город — тихо проговорила Мойра, поправляя на запястье браслет с фирюзой, подарок Макара. — Кажется, мир гораздо больше, чем я думала.

— Мир велик, — отозвался Эдвард, внимательно оглядывая окрестности, — но в Вюрцбурге у нас есть имя, которое послужит защитой. Здесь мы переведём дух, прежде чем продолжить свой путь через самое пекло разгорающейся борьбы за корону.

Вюрцбург встретил их гулом рыночных площадей и звоном колоколов, плывущим над Майном. Эдвард уверенно вёл отряд через лабиринт узких улиц, пока кони не зацокали копытами по подворью добротного каменного дома, украшенного гербом, который Эдвард узнал бы и в полной тьме.

Старый барон фон Вальд, друг и соратник отца Эдварда, встретил их не в парадном зале, а в тишине своего кабинета, пахнущего воском и старым пергаментом. Годы посеребрили его виски, но взгляд остался острым, как франкский меч.

— Эдвард! Сын моего брата по оружию, — старик поднялся навстречу, и его широкие ладони легли на плечи юноши. — Ты вырос точной копией отца, но в глазах твоих я вижу тени дорог, о которых не пишут в сагах.

После первого кубка вина, когда дорожная пыль была смыта, а Мойру проводили отдыхать, разговор принял опасный оборот. Фон Вальд, будучи мудрым лисом в политических играх, сразу перешёл к сути.

— Ты вовремя вернулся в земли франков, мой мальчик. Старый мир рухнул вместе с последним Каролингом. Теперь мы служим Гуго, которого молва зовёт Капетом. Он наш новый король, и я — один из тех, кто держит его знамя.

Эдвард подался вперед, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— Значит, времена перемен? А что слышно о моих друзьях? О тех, кто кому можно доверить жизнь?

Фон Вальд скупо улыбнулся, и в его глазах блеснула искра гордости.

— Пока ты держишь путь из данского плена через Ладогу к берегам Британии, мир вокруг нас рушится и рождается заново. В Париже, как я уже сказал, только что короновали Гуго Капета, положив конец династии Каролингов, а в Англии молодой король Этельред пытается удержать страну от хаоса и ты знаешь, что ведёт он себя довольно дерзко и даже агрессивно: конфликтует с церковью, захватывает земли епархий и не видит угрозы от Свейна Вилобородого.

Барон фон Вальд вздохнул и продолжил:

— Твой побратим, граф Гуго Понтье, стал правой рукой короля Гуго Капета и его зятем. Верность и острый клинок сделали его доверенным лицом короны. Понтье — один из столпов, на которых держится новый трон.

Барон понизил голос, и его рука непроизвольно коснулась рукояти кинжала на поясе.

— Это хорошая весть для тебя, Эдвард. С таким покровителем твой путь к берегам Камбрии станет куда короче. Но помни: у нового короля много врагов, и те, кто стоит к нему ближе всех, первыми принимают удар. Граф Понтье сейчас — цель для многих, кто жаждет возвращения старых порядков.

Эдвард молчал, переваривая услышанное. Судьба, ведомая рукой волхва и силой амулетов, вновь сводила его с теми, с кем он когда-то делил хлеб и кровь.

На рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Вюрцбурга, барон фон Вальд вручил путникам пергамент, скреплённый тяжёлой печатью из зелёного воска. Это была грамота самого архиепископа Адальберона Реймского — человека, чьё слово весило больше серебра и чья мудрость возвела Гуго Капета на престол. В Реймсе и далёко за его пределами это имя заставляло склонять головы даже самых строптивых владетелей бенефициев.

С этим негласным щитом Эдвард и Мойра вновь пустились в путь. Теперь их целью был Квентовик — богатый торговый порт на берегах Ла-Манша, оплот верного друга и побратима Эдварда, графа Понтье.

Им предстояло пройти по живому шву разрывающегося христианского мира, пересекая границы трёх земель: суровую и традиционную Франконию, верную старым обычаям; рождающуюся в муках и интригах Капетингскую Франкию, где каждый замок мог стать либо кровом, либо ловушкой; и, наконец, вольные, пропахшие солью и дёгтем порты Ла-Манша, где ковались судьбы торговых путей.

Дорога к морю манила прохладой и надеждой, но Эдвард знал: чем ближе они к Квентовику, тем пристальнее за ними будут следить глаза тех, кто недоволен новым королём и его преданными вассалами.

Дорога к побережью становилась всё более людной, но и более опасной. Воздух уже полнился едва уловимым дыханием большой воды, когда на горизонте показались серые башни застав, охранявших подступы к Квентовику.

Они едва миновали густую дубовую рощу, как путь им преградил отряд всадников. Кони под ними были крепкогрудыми, поджарыми, с густыми гривами и горячим нравом, а доспехи воинов сверкали чистотой, отражая холодное солнце севера. На плащах патрульных красовался герб — знак дома Понтье.

— Стоять! — выкрикнул предводитель, молодой рыцарь с дерзким взглядом, осаживая коня прямо перед Эдвардом. — Вы вступаете в земли верного вассала короля Гуго. Кто вы такие и что за люди в вашем окружение? Нынче не то время, чтобы пропускать вооруженных чужаков без допроса.

Эдвард медленно, не делая резких движений, опустил капюшон. В его глазах не было страха, лишь спокойная уверенность того, кто ступает на дружественную землю, где клятвы имеют вес и надёжен кров на долгой дороге к дому.

— Передай своему господину, — голос Эдварда прозвучал твёрдо, перекрывая фырканье коней, — что тот, с кем он делил последний кусок хлеба под стенами цитадели Меллана, омываемого водами Сены и чью спину прикрывал на «поле боя» под Ланом, вернулся из земель восточных. Я — Эдвард, и я ищу своего брата по крови, графа Понтье.

Рыцарь на мгновение опешил, вглядываясь в черты лица путника, но всё еще медлил, положив руку на рукоять меча. Тогда Эдвард достал из-за пазухи пергамент с печатью архиепископа Адальберона.

— И если слова побратима тебе мало, — добавил он, разворачивая грамоту, — взгляни на это. Печать Реймса не терпит долгого ожидания на большой дороге.

Увидев изумрудный воск и знакомые начертания архиепископа, рыцарь мгновенно изменился в лице. Он спешился, коротким жестом приказав своим людям опустить копья.

— Простите мою ретивость, господин, — он склонил голову в коротком, но уважительном поклоне. — В эти дни предательство бродит по дорогам чаще, чем честные люди. Мой граф в Квентовике, он готовит флот по указу короля. Позвольте нам сопровождать вас. Он не поверит своим глазам, когда увидит, кого принесло в дорожной пыли!

Отряд тронулся в путь, теперь уже под защитой королевских вассалов. Мойра, ехавшая чуть позади, видела, как расправились плечи Эдварда. Здесь, в этих суровых землях, он был не просто странником, а человеком, имеющим имя и силу.

Хокон. По следам Мойры.

Хокону пришлось не сладко.

С тех пор как буря разметала море и стёрла с горизонта каргу беглецов, он со своими людьми облазил все берега Дании — от ветреных кос до тихих бухт, где солёная трава ложится под порывами западного ветра. Они переворачивали выбеленные морем доски, вглядывались в тёмные пятна на песке, расспрашивали рыбаков и купцов. Но море, как упрямый скальд, хранило свою тайну.

И вот однажды к нему явился гонец от Свейна, измученный, с солью на плаще и тревогой в глазах.

— Недалеко от Хадебю, — сказал он, — на побережье найдены обломки карги.

Хокон медленно выпрямился.

Хадебю… — древний торговый узел, где сходятся пути северных и южных морей, где каждая пристань знает цену серебру и крови. И там же — развилка судьбы.

От берега близ Хадебю дорога расходится надвое:

— к поселениям данов, под защиту знакомых ярлов; — или через земли вендов — мрачные леса и зыбкие гати — к далёкой Ладоге, к краю, где дом беглецов.

Хокон вышел к воде. Фьорд Вайле лежал тяжёлым свинцовым зеркалом, отражая низкое небо. Он долго смотрел на прилив, будто желая прочесть в нём ответ.

— Готовить драккар, — произнёс он наконец.

И в этих словах было больше, чем приказ. Это был вызов морю.

Люди задвигались быстро и слаженно: проверяли клёпки, подтягивали канаты, смолили швы. Щиты заняли свои места вдоль бортов, словно молчаливые свидетели предстоящей погони.

Если карга разбилась у Хадебю — значит, судьба уже ступила на сушу. Но пошла ли она к данам… или в сторону вендских лесов, где дорога к Ладоге тянется долгими днями и ночами?

Драккар мягко коснулся воды.

И Хокон понял: теперь решать будет не только его воля — но и ветер.

Море лежало перед Хоконом тёмным и холодным, как сталь вынутого клинка. Драккар уже готовили к выходу, люди работали молча — каждый знал, что промедление ныне равносильно гневу.

Но не моря он страшился.

Он думал о Свейне.

Свейн зверел с каждым днём. Не гневался — нет, гнев был бы легче. В нём росла та молчаливая ярость, что копится в вожде, привыкшем повелевать судьбой, но внезапно утратившем власть над своими планами из-за одной-единственной женщины.

Мойры.

Свейн не кричал. Не угрожал. Он лишь смотрел — и от этого взгляда у Хокона стыла кровь. С каждым рассветом требования становились жёстче.

— Ты не вернёшься без вести о ней. — Ты не станешь отдыхать, пока не найдёшь след.

И Хокон не ел, когда люди ели. Не спал, когда костры гасли. Он шёл вдоль берегов, пока ноги не начинали дрожать. Он слушал рассказы рыбаков до хрипоты в горле. Он вглядывался в обломки древесины так, словно они могли заговорить.

Свейн требовал не поисков — он требовал чуда.

А чудес море не даёт.

Хокон опёрся на борт драккара и закрыл глаза лишь на мгновение. Перед глазами вновь возник образ Мойры. Её красота была соткана из противоречий: нежная округлость девичьих форм и пугающее бесстрашие во взгляде. Волосы, подобные расплавленному червонному золоту, обрамляющие её лицо и глаза, в которых сияла озёрная синь... Она была дикой чайкой, чьи крылья он не успел подрезать. Она ускользнула слишком рано, не дав ему насытится вкусом покорения, не позволив вдоволь насладиться её сломленной волей. Победа была неполной и горькой, как морская соль, ведь он так и не увидел в её глазах признания своей силы.

Если она жива — она будет идти к Ладоге. Если она погибла — море уже забрало её имя.

И всё же… он не верил в её смерть. Что-то в нём — упрямое, как северный ветер, — твердило, что Мойра не из тех, кого смывает первая буря.

Но Свейн…

Свейн не простит ни моря, ни его.

И потому Хокон понимал: он ищет не только женщину. Он ищет собственное спасение.

— Парус поднять, — тихо приказал он.

И в этом приказе звучала не покорность, а вызов. Если судьба решила испытать его — пусть будет так. Но он найдёт след.

И вот драккар Хокона, рассекая серые воды, вошёл в тихую бухту и кинул якорь у Хадебю.

Над валами древнего торгового города клубился дым очагов, на причалах теснились купеческие суда, а за деревянными стенами гудела жизнь — медь звенела о медь, меха переходили из рук в руки, и чужие языки сплетались в единый шум.

Хокона встречал местный ярл — человек опытный и осторожный. Он понимал: ярл Хокон, родной брат конунга, не станет пересекать море ради праздного визита.

В честь высокого гостя был устроен обед. На длинных столах дымилось мясо, мёд лился в кубки, скальд пел о подвигах предков. Но за пирами и улыбками чувствовалось напряжение — словно оба воина держали руки близ рукоятей мечей, пусть и скрытых под плащами.

Когда кубки были осушены, а шум стих, ярл обратился к гостю:

— Скажи, Хокон, чем вызван твой приход? И чем я могу служить тебе?

Хокон поднял взгляд. В его голосе не было гнева — лишь твёрдость.

— У твоих берегов найдены обломки карги. Данской карги. Я ищу тех, кто мог уцелеть.

Ярл нахмурился.

— Обломки были, — признал он. — Море выбросило их к северу от гавани. Но тел не нашли. Ни живых, ни мёртвых.

— Значит, они ступили на берег, — тихо сказал Хокон. — И должны были выбрать путь.

Он сделал паузу.

— Скажи мне, ярл, что известно тебе о дороге, что ведёт через земли вендов? О пути к Ладоге?

Ярл медленно провёл ладонью по бороде.

— Дорога есть. Но она опасна и тяжела. Через болота и леса, где данов не любят и не ждут. Через племена, что чтят своих богов и редко склоняют голову перед чужими.

Он посмотрел прямо на Хокона.

— Те, кто пойдут тем путём, должны быть либо отчаянны… либо уверены, что назад дороги нет.

Хокон не отвёл взгляда.

Он знал, к какой из этих двух категорий принадлежит Мойра и её спутники.

— Мне нужно знать всё, — произнёс он. — Кто видел следы. Может, у кого-то украли лошадей. Кто-то слышал речь чужаков.

Ярл долго молчал, глядя в огонь, словно вспоминал не дорогу, а старую сагу.

— Есть и второй путь, — произнёс он наконец. — Не через вендские леса. Дальше… но тише.

Хокон поднял голову.

— Говори.

— Вдоль Невы.

Он произнёс это имя негромко, но с уважением — как говорят о широкой реке, что знает больше человеческой памяти.

— Если они высадились у наших берегов, — продолжал ярл, — и не решились идти через земли вендов, то могли двинуться севернее, вдоль устья великой реки.

— Нева широка, — добавил он. — Её воды спокойнее морских. Вдоль неё легче идти вверх, чем пробираться через болота и чащи. Там меньше засад.

Хокон слушал, не перебивая.

— Путь длиннее, — признал ярл. — Придётся обогнуть побережье, пройти вдоль холодных ветров, миновать песчаные косы и каменные гряды. Но зато они избегнут лесных топей, где каждый шаг может стать последним.

— И куда приведёт дорога вдоль реки? — спросил Хокон.

— К Ладоге и к озеру, что словно море среди суши.

Хокон представил этот путь.

Сначала море — серое и беспокойное, но знакомое. Потом устье реки — широкое, как раскрытая ладонь судьбы. Долгий путь вдоль реки, среди туманов и сосновых берегов. И наконец — Ладога, где беглецы могли найти пристанище.

— Если беглецы живы, — тихо произнёс он, — они выберут дорогу, где меньше крови.

Ярл внимательно посмотрел на него.

Пир догорал, и вечерний свет, ещё долгий в северном летнем небе, струился сквозь щели зала. Июнь стоял в самом середине — время, когда море мягче, но люди жёстче.

Ярл Хадебю говорил уже без праздничной учтивости — как воин с воином.

— Если они ушли к Ладоге, — произнёс он, — тебе стоит знать одно. Данам там не рады.

Хокон прищурился.

— Викинги ходят туда веками.

— Викинги — да, — кивнул ярл. — Но не каждый викинг — друг. А данский ярл с дружиной — и вовсе повод насторожиться.

Он отставил кубок.

— В Новгороде теперь новый князь. Вышеслав. Сын Великого князя Владимира.

— Владимир силён, — продолжил ярл. — Он собирает земли и людей. И если его сыну донесут, что брат данского конунга высадился недалеко от Ладоги с драккара, это сочтут не поиском беглецов, а разведкой.

Хокон молчал.

Он понимал: появиться открыто — значит поднять шум. А шум — это слухи. Слухи дойдут до Новгорода быстрее ветра.

— Есть путь иной, — сказал ярл. — Не путь ярла. Путь тени.

Хокон посмотрел на ярла и кивнув сказал:

— Да, решено, пошлём ходаков. Людей, что знают язык словен востока. Пусть не носят данских плащей. Пусть идут как купцы. Малую группу — троих, четверых. Они войдут в Ладогу тихо. Расспросят о путниках, что недавно прибыли, о женщине с необычным обликом. Если она там — найдут. И если будет возможно… уведут.

— О женщине… Так дело в женщине? Кто она? — удивился ярл.

Хокон медленно провёл ладонью по столу.

— Моя жена… А если она уже под защитой князя?

— Тогда тем более нельзя идти открыто. Вышеслав молод, но за ним стоит его отец. А Владимир не любит, когда на его земле решают чужие дела.

В зале повисла тишина.

За стенами гудел Хадебю, торговый узел северных морей. Отсюда дороги расходились к данам, к саксам, к фризам… и на восток — к рекам, что ведут к Ладоге.

— Через земли вендов путь короче, — продолжил ярл. — Но опаснее. И надо знать тайну тех троп.

— Вдоль побережья и дальше к устью великой реки — длиннее, но тише. Если они осторожны, они выберут длинный путь.

Хокон поднял взгляд.

— Она не глупа, — сказал он тихо. — И не ищет смерти.

— Тогда ищи её не как добычу, — ответил ярл. — А как тень ищет свет.

Долгое северное солнце клонилось, но не заходило.

Ночь в Хадебю была светла — июньское небо не темнело до конца, лишь наливалось холодной синевой. На причале тихо покачивались суда, и смола на их швах пахла терпко и горько.

В доме ярла собрались лишь избранные.

— Трое, — сказал хозяин Хадебю. — Не больше. Большее число привлечёт взгляд.

Хокон кивнул. Он уже сделал выбор.

Первый — Эйрик по прозвищу Тихий. Он бывал в восточных землях и говорил на языке словен так, что его принимали за местного варяга из Ладоги.

Второй — Хрольв, купец по роду, знавший цену мехам, янтарю и серебру. Его лицо не запоминалось — дар, редкий и ценный.

Третий — молодой, но быстрый Асмунд. Он молчал больше, чем говорил, и двигался легче тени.

Их облачили не в воинские плащи, а в простые одежды торговых людей. В сундуки уложили меха, бусы, весы и гири — всё, что нужно для правдоподобной торговли.

— Вы идёте не как воины, — сказал ярл Хадебю. — Вы идёте как люди, ищущие прибыль.

Хокон стоял у окна, глядя на гавань.

— В Ладоге, — произнёс он медленно, — вы услышите о путниках, что спаслись после крушения карги. О чужих, выброшенных морем. О женщине, что не похожа на местных.

Он повернулся к ним.

— Найдите её. Если она там — выведите из города. Без шума. Без крови, если возможно.

Ярл добавил:

— Данам там не рады. Говорите мало. Платите щедро. И помните: в Новгороде сидит князь Вышеслав, сын Владимира. Если о вас донесут, за вами могут прийти не трое, а тридцать.

Трое ходаков поклонились.

— А если её уже там нет? — спросил старший из трёх, хмурый человек с прищуром северянина, привыкшего верить лишь морю да стали.

В покое повисла тишина. За узкими окнами зала шумел летний ветер, гнал по причалу Хадебю тяжёлый запах смолы и солёной воды. Хокон медленно поднялся. Лицо его было сурово, но в глазах горел не тот холод, что бывает у воинов перед битвой, а иной — более тёмный и глубокий.

— Тогда идти по следу, — ответил он негромко, но так, что каждое слово легло на сердца, как кованый гвоздь. — Идти, пока не отыщете. По воде, по земле, по болотам вендов, по тропам словен. Где бы она ни была.

Он шагнул ближе.

— И слушайте меня хорошо. С неё не должен упасть ни один волос. Ни один. Клянусь именем отца моего и мечом моим — смерть тому, кто причинит ей вред. Будь то чужой или свой.

Трое склонили головы.

Хокон задержал взгляд на старшем.

— Вы идёте как купцы. Без доспехов. Без ярости. С речью мягкой и глазами внимательными. Найдите, где держат её, кто рядом с ней, кому она доверяет. Если придётся — выкупайте. Если можно — хитростью. Если нельзя иначе — ночью, тихо, как тень над водой.

Он отвернулся к окну, где за дальними крышами мерцала полоска моря.

— Но помните: она не добыча и не пленница. Она под моей защитой. И всякий, кто коснётся её с дурным умыслом, встретится со мной.

Ярл Хадебю молча кивнул. Он видел перед собой не только брата конунга — он видел человека, опаснее любой бури.

— Когда выступать? — спросил один из троих.

— С рассветом, — ответил Хокон. — Лето коротко, а следы остывают быстро.

И, словно печатью, добавил:

— Вернитесь с ней. Другого вам не дано.

На рассвете их судёнышко — не драккар, а скромная торговая ладья — вышло из гавани. Парус был сер, без знаков, без щитов вдоль борта.

Хокон стоял на причале, не двигаясь.

Он отправлял не людей — он отправлял надежду.

И теперь его судьба зависела от них, от их языка, их осторожности и от того, позволит ли Ладога забрать то, что, возможно, уже решила сохранить.

Тени за спиной.

Мнимые купцы покинули Ладогу в июле, когда седые туманы над Волховом сделались тяжелыми и студеными, а ночи начали красть свет у коротких дней. Весть о Мойре дразнила их, словно блуждающий огонек в топях: она неизменно была на шаг впереди. «Видели вчера», «ушла с отрядом на закате», «отплыла с первым утренним ветром» — эти крохи правды жгли сердце, но не давали схватить беглянку за край плаща.

Земли ляхов встретили их шелестом вековых дубрав и настороженным молчанием. Здесь путники ступали осторожно, словно по тонкому льду, платя за каждое слово звонким серебром или притворной улыбкой. Местные князьки, жадные до заморской рухляди, охотно открывали ворота, но слухи в их владениях текли быстрее речных струй. Те, за кем охотились трое, не были простыми бродягами — за их спинами стояли покровители, чья тень была длиннее и чернее лесной чащи.

В тевтонских пределах дороги стали уже, леса гуще, а лица — холоднее. Немецкие маркграфы держали рубежи в ежовых рукавицах; для них чужак был либо мешком с серебром, либо законной добычей. И всякий раз, когда казалось, что погоня вот-вот завершится, что лишь один день пути отделяет их от заветной цели — след рвался под пальцами, как гнилая нить в руках неумелой ткачихи.

Однажды они нагнали обоз у переправы через широкую реку. Старший уже видел в пыли след лёгкой повозки, слышал описание девушки с глазами, как синь озёр, что ехала под защитой знатного господина. Но к ночи тот господин получил грамоту с печатью — и обоз двинулся под охраной, куда купцам вход был заказан.

— Слишком высокого полёта птица, — сказал младший, глядя вслед удаляющимся факелам.

— Или слишком сильные руки её ведут, — ответил старший.

Два месяца минули в дороге, как началось исполнение приказа ярла.

Так, опаздывая на день, на час, на одно дыхание, они добрались до франкских земель.

Там дороги стали шире, города — каменными, а замки — тяжёлыми и неприступными. Над полями поднимались шпили аббатств, и звон колоколов разносился далеко, напоминая, что здесь правят иные законы и иная вера.

И трое поняли: теперь это уже не просто погоня.

Это игра при дворах. А в такой игре купцы без герба и имени — лишь пешки.

Но приказ ярла звучал в их памяти так же ясно, как в день отплытия:

«С неё не должен упасть ни один волос. Идите по следу».

И они пошли дальше — вглубь франкских земель, где надеялись наконец настигнуть беглянку и выполнить приказ ярла Хокона.