Свейн Вилобородый.

Берег был уже близко — знакомый, суровый, мой.

Холодный июнь обнимал море серыми, влажными руками, и в каждом порыве ветра бился родной, до боли знакомый запах — терпкий дух солёных водорослей, горький дым очагов и неистребимый аромат родной земли. Это не был берег, сулящий кровавую жатву набега, и не чужая земля, ставшая случайной добычей в пылу сражения. Передо мной лежала Дания. Здесь каждая скала знала моё имя, а каждый фьорд помнил мои корабли.

Я стоял у носа драккара, и тяжесть решения лежала на мне так же привычно, как меч на бедре.

— Драккар с ценным грузом — в малую бухту, — приказал я. — Ту, что закрыта скалами. Без костров. Без рогов.

Кормчий кивнул, изменяя курс.

Токе подошёл ближе.

— Опасаетесь погони, мой конунг?

— Я считаю её неизбежной, — ответил я. — Амлайб не из тех, кто теряет дочь и сидит у очага. Он пойдёт следом.

Я посмотрел на берег.

— Но здесь он будет идти по моей земле. По моим водам. А это — другое дело.

Токе молчал, ожидая продолжения.

— Брата всё ещё нет, — сказал я. — Он вернётся со дня на день, нагруженный добычей и дурной самоуверенностью. Пока его нет — я держу всё в своих руках.

Я дал знак рукой.

— Девушку охранять, но пусть цепи её будут из нежнейшего шёлка, — произнёс он, и голос его смягчился, подобно угасающему закату над фьордом. — Слово моё незыблемо, как гранит этих скал. Помните: ни ледяным страхом, ни слепой грубостью её душу не покорить — такая воля скорее разобьётся, чем согнётся.

Я на мгновение замолчал, глядя на танцующее пламя факела.

— К ней не смеет прикоснуться ни одна тень обиды. Мы не ломаем этот цветок.

— А если она воспротивится обряду? — спросил Токе.

— Свадебный мёд с маком поможет, наши женщины умеют его варить, — ответил я.

— А если он воспротивится обряду? — продолжил свои вопросы Токе.

Я медленно выдохнул.

— Что за вопросы, Токе? Тогда он вспомнит, что он не просто викинг, — зарычал я. — Он сын королевского рода. И служит не своему нраву, а Дании.

Море стало спокойнее, будто и оно знало: путь окончен.

Я смотрел на берег и думал о своей крепости — о каменных стенах, о зале, где решают судьбы браков и войн, о месте, где пленница станет не добычей, а узлом, связывающим земли и моря.

Там будет совершён обряд. Там вмешается политика.

А дальше — как решат боги и время.

— У молодых стерпится, слюбится, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Так всегда говорят те, кто строит королевства. И нам, всем нам, очень нужно, чтобы у них родился сын, он и только он наследует весь Гэллоуэй с островами, морскими и торговыми путями и ещё — он будет иметь право и на трон Альбы.

Драккар входил в бухту. Я возвращался домой.

Мойра.

Я не знала, сколько времени мы уже в пути. Три дня… четыре… а может, и все пять. Здесь, в этой тёмной каморке, время потеряло счёт, словно его смыло морской водой, просочившейся между досками.

Сознание возвращалось ко мне не сразу. Голова болела так, будто внутри неё всё ещё перекатывался камень. Когда я провела пальцами по волосам, они спутались и стали жёсткими от засохшей крови. Кожа под ними ныла и тянула; каждое движение отзывалось тупой болью. Я старалась не думать о том, как выгляжу теперь — мысль об этом была почти так же страшна, как сама темнота.

В углу стояло ведро. Оно дурно пахло — так, что поначалу меня мутило, и я отворачивалась, зажимая рот. Но скоро я поняла, для чего оно здесь, и стыд смешался с ужасом, сделав меня ещё слабее. Никто не объяснял. Никто не спрашивал. Просто оставили — как вещь, как узел с грузом.

Еду и воду приносил один и тот же человек. Толстый, неуклюжий, с лицом, будто высеченным из сырого камня. От него всегда пахло потом, рыбой и чем-то кислым. Он молча ставил миску на пол, толкал её ко мне ногой и уходил, не глядя в глаза.

Еда была грубой: холодная каша, солёная рыба, кусок чёрного хлеба. Вода — мутная, с привкусом бочки. Я ела медленно, через силу, потому что знала: если ослабею — станет ещё хуже. Иногда пальцы дрожали так, что я проливала воду, и тогда хотелось плакать, но слёзы не шли. Они будто застыли вместе с кровью в волосах.

Со мной не говорили. Ни слова.

И это молчание пугало сильнее криков. В нём было равнодушие — самое страшное, что может быть у человека к человеку.

Я лежала, прислушиваясь к кораблю: к скрипу досок, к плеску воды, к шагам наверху. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца, будто он зовёт меня через море. Тогда я зажимала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Мне было страшно. По-настоящему, до дрожи в костях. Но где-то глубоко внутри жила упрямая мысль: я ещё жива. А значит, не всё потеряно.

И вот однажды всё изменилось.

Корабль перестал качаться. Вёсла замолчали. Вода больше не билась о борт с тем же ритмом. Я затаила дыхание, прислушиваясь — и поняла: мы остановились.

Но дверь каморки не открылась.

Я осталась лежать в темноте, с миской у ног, с болью в голове и страхом в груди, не зная, что ждёт меня дальше — берег… или новая клетка.

Прошло ещё какое-то время — я не знала, сколько именно, — когда тишина вдруг распалась. Сначала я услышала плеск у борта, затем — голоса, резкие, чужие, и наконец шаги по палубе. Они приближались, глухо отдаваясь над моей головой, потом замедлились и прошли мимо самой двери моей каморки.

Я затаила дыхание.

Говорили громко, не таясь. И от каждого слова у меня холодело внутри.

— Да не ломайся ты так, — раздался женский голос, визгливо-скрипучий, словно ржавое железо тянули по камню. — Я цену знаю. Девки крепкие, в работе не подохнут.

— Крепкие — значит, дороже, — ответил мужчина. Голос был хриплый, тяжёлый, властный. — Не на поле продавать пришёл.

— А мне и не на поле надо, — хмыкнула она. — Мне нужны такие, чтоб и руками умели, и глаза вовремя опускали.

Я вжалась в стену. Слова резали слух, как ножи. Я поняла: это торговля. Не шутка, не угроза — самая настоящая, холодная, деловая.

— Сколько за этих? — продолжала женщина. — Двух возьму сразу, если уступишь.

— Серебро вперёд, — сказал мужчина. — И без нытья.

Раздался звон — монеты. Я закрыла глаза.

И тут шаги остановились прямо у моей двери.

— А это что у тебя тут? — спросила женщина, и в её голосе появилась жадная заинтересованность. — Каморка-то заперта… Эй, Кривонос, а там кто?

Я почувствовала, как сердце ударилось о рёбра.

Наступила короткая пауза — такая, что в ней можно было утонуть.

— Это тебя не касается, — резко ответил мужчина, которого назвали Кривоносом. — Если хочешь и дальше коптить собой небо, одноглазая Хельга, не суй нос куда не просят.

— Ох, какие мы грозные, — фыркнула она. — Значит, дорогое у тебя там. Или опасное.

— И то, и другое, — отрезал он.

Я услышала, как она хмыкнула, отступая на шаг.

— Ладно, ладно… — протянула Хельга. — Но запомни, Кривонос: всё, что на корабле, рано или поздно найдёт своего покупателя.

Шаги удалились. Голоса стихли. Остался только плеск воды и мой собственный страх, стучащий в висках.

Я сидела в темноте, дрожа, и впервые по-настоящему поняла, насколько тонка грань между тем, кем ты была вчера… и тем, чем тебя могут сделать завтра.

Хокон.

Вот и берег.

Он восстал из седой пелены тумана внезапно и неумолимо — приземистый, свинцово-серый, придавленный к самой воде низким, ледяным небом. Камни у кромки прибоя чернели глянцевым блеском, и скользкие путы водорослей цеплялись за их выступы, словно запёкшаяся кровь на старых шрамах земли. Север не пел гимнов и не расстилал шелков; он встречал нас своим извечным суровым безмолвием и дыханием хладной бездны. Мне это нравилось.

— Знатный улов… — пробормотал я, глядя на драккар. — За ненужных родственничков.

Пленники сидели сгорбившись, связанные, притихшие. Кто-то ещё смотрел исподлобья, кто-то уже опустил голову. Таких я знал: первые ломаются громче, вторые — быстрее.

Я поднял взгляд — и выругался сквозь зубы.

— А это ещё что…

На воде, чуть в стороне, стояли драккары Свейна. Узнаю их издалека — по резным носам, по строю, по тому, как уверенно они держатся даже на стоянке.

— Опять будет поучать, — буркнул я. — Конунг, будь он неладен.

Я сплюнул за борт.

— Нет. Я своё заслужил. Девок. Мёда. И тишины.

Я резко обернулся к кормчему.

— Сворачиваем в малую бухту.

— Но, ярл…

— Я сказал — в малую, — отрезал я. — Быстро.

Мы вошли туда, куда и входить-то было стыдно после удачного набега. Узкая бухта, прижатая скалами, несколько жалких домишек, дымок над крышами, грязь под ногами. Не порт, не город — приют для тех, кого забыли боги.

— Тьфу, — скривился я. — Не то, о чём мечтаешь после крови и серебра.

Мы причалили. Я сошёл на берег первым, сапоги сразу утонули в мокром песке.

— Пленников — по ямам, — приказал я. — Кто не влез — в сарай. На цепь. Без разговоров.

— Есть, ярл!

Людей растащили быстро. Крики были короткие — мои воины знали, как делать это без лишнего шума.

Я огляделся — и вдруг остановился.

— Стоп…

В стороне, у самой кромки деревеньки, стоял грубехус — домик, который я знал слишком хорошо. Кривые стены, низкая крыша, дверь, перекошенная, как старый глаз.

— Домик одноглазой Хельги, — усмехнулся я. — Ну надо же. Забыл…

Я прищурился.

— А если тут есть кто свежий…

Мой взгляд скользнул дальше — к драккару, стоящему чуть поодаль.

— Кривонос, — пробормотал я. — Ульф Кривонос.

Рабынь он возит. Всегда возит. Значит, где рабы — там товар. Где товар — там интерес.

Я махнул рукой.

— Команде — на берег! Пленников распределить. Готовиться к вечерней пирушке!

— Мёд достать? — крикнул кто-то.

— Всё достать, — ответил я. — Сегодня ночь длинная.

Я пошёл к грубехусу Хельги широким шагом, не оглядываясь. Доски под ногами скрипели, чайки орали над бухтой, а ветер нёс запах дыма, рыбы и чужой жизни.

И я думал только об одном: пусть Свейн учит королей, а я — возьму то, что считаю своим.

Я вошёл к одноглазой без стука. Дверь отозвалась глухим скрипом, и тёплый, тяжёлый воздух ударил в лицо — дым, жир, старая влага и варёное мясо.

— Мне лучшую комнату, — сказал я, стряхивая с плаща солёные брызги, — и женщину. Чистую. Такую, как я люблю.

Хельга сидела у очага, поджав ногу, её единственный глаз блестел в полумраке, как мокрый камень.

— Комната, сынок, для тебя всегда найдётся, — протянула она сипло. — А вот свежих девок не осталось. Кривонос уж третий день как на рейде стоит, всех, кого у него купила, уже не по разу… хи-хи….и не по два…

Я скривился.

— Тогда ту, что получше, — бросил я. — И мёд. И жратву. Быстро.

Она поднялась, прихрамывая.

— Слушаюсь, господин.

Домик был низкий, тёмный, будто вросший в землю. Стены — из грубо подогнанных брёвен, закопчённых до чёрноты. Вдоль них, на лавках и прямо на полу, сидели женщины — взрослые, молчаливые, с опущенными головами. На шеях — железные ошейники, холодные и тяжёлые, с кольцами, потёртыми от цепей. Они не смотрели на меня — и это было правильно.

Пахло мясной похлёбкой, луком, старым потом и дымом. В котле у очага медленно булькало варево — густое, с плавающими кусками мяса и кореньев. Рядом лежали лепёшки из ячменя, тёмные, жёсткие, и бочонок с мёдом, запечатанный смолой.

— Накрывай, — сказал я. — И не суетись.

Меня провели в лучшую комнату — если это можно было так назвать. Там было чище и теплее. Пол устлан шкурами — медвежьей и оленьей, стены задрапированы мехами, чтобы не тянуло сквозняком. У стены — широкая лежанка, заваленная овчинами; над ней — рогатый шлем и щит, оставленные кем-то на память или в уплату.

Я сел, вытянув ноги, и впервые за долгие дни почувствовал, как усталость наваливается всей тяжестью. Снаружи слышались голоса моих людей, звон посуды, смех — вечер обещал быть шумным.

Хельга поставила передо мной миску с похлёбкой, хлеб и кубок мёда.

— Девку приведу, — сказала она. — Получше, покрасивше.

— Приводи, — ответил я и взял кубок.

Мёд был крепким и тёплым. Я сделал большой глоток и подумал, что море сегодня отпустило меня — хотя бы на эту ночь.

Хельга вернулась быстро. Слишком быстро — и это уже было дурным знаком.

Она втолкнула девку вперёд, и та остановилась у порога, не поднимая глаз. Свет очага выхватил её лицо — заученную покорность, слишком знакомую походку, следы прежней жизни, от которых не отмоешься ни водой, ни страхом.

Во мне что-то оборвалось.

— Вон, — сказал я сначала тихо.

Женщина не поняла — или сделала вид, что не поняла.

Тогда ярость рванула меня, как сорванный парус. Я вскочил, схватил плеть — кожаную, тяжёлую, ещё пахнущую солью и потом. Она свистнула в воздухе, не касаясь никого, но звук был таким, что стены будто вздрогнули.

— ВОН! — заорал я.

Девка исчезла, словно её и не было — тень, ускользнувшая в щель. Я повернулся к Хельге. Одноглазая стояла, сжав губы, но я видел: она испугалась.

— Это не девка, — сказал я, наступая на неё. — Это падаль, пережёванная чужими руками. Ты решила смеяться надо мной?

Я поднял плеть.

— Следующая, кого я ею угощу, будешь ты, старая ведьма. Будешь не одноглазой, а безглазой.

Молчание стало густым, как дым. Хельга вдруг осела, словно подрубленная, и заговорила быстро, сипло, не поднимая взгляда:

— Подожди… подожди, ярл… Не губи… Есть… есть ещё.

Плеть дрогнула в моей руке.

— Говори.

Она облизнула губы.

— Ульф Кривонос… — прошептала она. — У него на драккаре… тайная комната. Не для всех. Дверь всегда закрыта. Он никого туда не пускает. Ни меня, ни своих.

Я замер.

— И кто там? — спросил я медленно.

Хельга подняла глаз — один, мутный, но живой.

— Не знаю, — сказала она. — Но если Кривонос прячет… значит, вещь дорогая. Или опасная. А может — и то и другое.

Плеть медленно опустилась.

В комнате снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да где-то снаружи смеялись мои воины — грубо, пьяно.

Я отвернулся к стене, к шкурам, к теням.

Иногда ярость — лишь дверь. А за ней — тайна, которая стоит больше, чем кровь.

День стоял серый, холодный, но живой. Берег гудел, как растревоженный улей: вытаскивали бочки с мёдом, тащили туши, рубили дрова, смеялись, перекликались. Готовились к пиру и попойке, будто кровь и море — лучшая приправа к веселью.

Я свистнул — коротко, резко.

Орм и Бьёрн появились сразу, отряхивая руки от грязи. По лицам их было видно: скучали, ждали дела.

— Со мной, — сказал я. — На драккар Ульфа.

Мы шли открыто, не таясь. Днём прятаться — значит вызывать вопросы. Драккар Кривоноса стоял чуть в стороне от прочих, будто сторонился общего веселья. Это мне не понравилось сразу.

Самого Ульфа не было.

Зато были вёрдры — пятеро. Стояли плотно, плечом к плечу, у середины палубы. Руки на топорах, глаза — злые, настороженные. А за ними — дверь. Не обычный люк, а настоящая дверь, окованная железом. Чуждая кораблю, как ложь среди правды.

— Дальше не ходи, Хокон, — сказал один. — Здесь не для тебя.

— На моём берегу мне всё для меня, — ответил я.

Они двинулись первыми.

Орм ударил щитом, Бьёрн сбил одного с ног, я пошёл прямо, не останавливаясь. Железо лязгнуло, дерево хрустнуло. Один получил рукоятью в лицо и осел, другой завыл, схватившись за руку.

— Стойте! — крикнул третий, отступая. — Вы не понимаете, что тут!

— Так объясни, — сказал я, переводя дыхание.

— Ценный груз! — выкрикнул он. — И опасный! Приказ… приказ конунга Свейна!

Имя брата повисло в воздухе, как нож.

Я остановился.

— Свейна? — переспросил я тихо.

— Да… — он кивнул, глядя на меня снизу вверх. — Если ты откроешь — будет беда. Для всех.

Я посмотрел на дверь. Потом — на ключ у него на поясе.

— Беда, — сказал я, — уже здесь.

Он попытался отступить. Не успел. Орм ударил его в живот, я рванул связку ключей. Последний из вёрдров упал на колени, зажимая разбитое лицо.

— Мы клялись… — прохрипел он.

— Все клянутся, — ответил я. — Пока не больно.

Палуба была в беспорядке — кровь, сбитые щиты, тяжёлое дыхание. Море плескалось рядом, равнодушное, как судья, который всё видел и всё уже решил.

Вокруг по берегу смеялись, таскали мёд, спорили о мясе. День шёл своим чередом. Никто не смотрел сюда.

Я подошёл к двери.

Ключ был тёплым от чужой руки.

— Ну что ж, брат, — сказал я сквозь зубы. — Посмотрим, что ты от меня прячешь.

Железо провернулось в замке.

В каморке, в самом мрачном и зловонном углу, куда не проникал даже скудный свет факела, притаилось существо, в котором с трудом можно было узнать человеческий облик. Это был комок нищеты и отчаяния: молодая девушка, чьё некогда пышное платье из тонкого сукна превратилось в грязные лохмотья, пропитанные морской водой. Её волосы, цвета некогда благородного золота, теперь казались грязно-рыжими, свалявшимися прядями, скрывавшими лицо, перепачканное засохшей кровью.

Я шагнул внутрь, и тяжёлый запах трюма ударил в ноздри.

— И это — «ценный груз»? — мой хохот эхом отразился от дубовых шпангоутов, и верные побратимы тут же подхватили его издевательским лаем. — Похоже, везли не дочь лорда, а морского чёрта!

— Наверное, еще невинна, как агнец, — предположил из-за моей спины рыжий Орм, потирая заросший подбородок.

— Это ненадолго, клянусь молотом Тора! — отозвался Бьёрн, и сальные смешки заполнили тесное пространство.

Я не стал церемониться. Шагнув вперед, я рывком поднял её с грязных досок. Она была лёгкой, как испуганная птица, но в её теле чувствовалось напряжение тугой струны. Я перебросил её через плечо, точно мешок с овсом, и потащил вверх по трапу, мимо гогочущих воинов, прямо к хижине старой Хельги.

— Эй, карга! — крикнул я, сбрасывая ношу на лавку. — Отмой эту замарашку. Вели дать ей чистое платье из тонкой шерсти и приведи в мои покои. Я хочу видеть, за что мы проливали пот.

Девица вдруг опомнилась. С яростью дикой кошки она вцепилась мне в руку, пытаясь вырваться, но в Еллинге быстро учат смирению. Свист короткой плети в руках надсмотрщицы рассёк воздух, и два резких удара по спине мгновенно утихомирили строптивую пленницу. Она вскрикнула, обмякнув, и лишь искры ненависти в глазах, сверкнувшие сквозь грязь, говорили о том, что дух её еще не сломлен.

— Помни, ты здесь рабыня, а не госпожа, — прошептала ей на ухо Хельга.

Я шагнул в сторону, предоставив старой Хельге усмирять этот дикий комок ярости и грязи. Прежде чем дверь захлопнулась, девчонка вскинула голову, и наши взгляды столкнулись, точно два клинка. В этом взоре, сверкнувшем из-под спутанных прядей, я прочел гремучую смесь: ледяную ненависть, парализующий страх и… силу. Несгибаемую, подлинную стать, которую не вытравить ни трюмной вонью, ни ударами плети.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. Моя первая ошибка — принять её за безликий «товар» — обернулась предвкушением иного рода. Теперь я видел: под слоем сажи и лохмотьев пульсирует живой дух и надменное достоинство истинной леди. А я, видит Один, всегда любил ломать именно сильных, наблюдая, как благородная гордость медленно тонет в неизбежном подчинении моей воле.

Дверь моих покоев отворилась с тихим, вкрадчивым скрипом, и Хельга, ворча что-то под нос, вытолкнула пленницу вперед. Я сидел у очага, затачивая кинжал, и не сразу поднял голову, ожидая увидеть всё ту же замарашку, только чуть причёсанную.

Но когда я взглянул на неё, сталь выпала из моих рук, звякнув о каменные плиты.

Передо мной стояла женщина, чья красота ударила мне в самое сердце — резче, глубже и больнее, чем любой вражеский клинок в открытом бою. Хельга смыла с неё деготь и копоть, и под слоем грязи обнаружилось лицо такой чистоты и изящества, что у меня перехватило дыхание. Кожа её, бледная и нежная, точно первый подснежник, сияла в неверном свете факелов. Те лохмотья, что я видел на драккаре, исчезли; теперь на ней было платье из плотной тёмно-синей шерсти, которое облегало её фигуру, подчеркивая каждую линию — округлые плечи, высокую грудь, пышные бёдра и тонкую талию. Я смотрел на неё и видел, как обманчиво было моё первое впечатление. Она не была хрупкой тростинкой, готовой сломаться от ветра; она была статной и крепкой, как молодая липа в цвету, и эта женственность, проступающая сквозь юные черты, будила во мне необузданную страсть и желание.

Но больше всего меня поразили волосы. Те самые «грязно-рыжие» пакли превратились в тяжёлые волны расплавленного червонного золота. Они каскадом падали на её плечи, отливая медью и солнечным светом даже в полумраке комнаты.

Она не опустила взгляда. Несмотря на следы плети, которые, я знал, жгли её спину под тканью, девушка стояла прямо, вскинув подбородок с достоинством. Глаза её, цвета грозового неба, сверкали из-под длинных ресниц не страхом, а вызовом.

Я поднялся, чувствуя, как внутри закипает странная, незнакомая мне доселе смесь ярости и восхищения. Ломать такую женщину одно наслаждение…

Я сделал шаг вперед, и тяжёлые тени от очага метнулись по стенам вслед за мной. Вблизи она казалась еще более невозможной: аромат мыла и свежести боролся с терпким запахом разогретого камня. Я протянул руку — медленно, как охотник к раненой лани, — и кончиками пальцев коснулся тяжёлой золотой пряди на её плече. Шёлк волос оказался живым и тёплым, он буквально обжёг мою кожу.

— Так вот какие сокровища прячут в грязи трюмов, — прохрипел я, глядя, как вздымается её пышная грудь под тугой шнуровкой платья. — Такую добычу не возвращают за выкуп.

Она отшатнулась. Я кожей почувствовал исходящее от неё возмущение. Её округлые бёдра и статная, налившаяся юной силой фигура придавали ей вид королевы, даже здесь, в моей власти.

— Мой отец платит серебром за верность и сталью за предательство, — голос её не дрогнул, хотя я видел, как пульсирует жилка на её нежной шее. — Ты видишь перед собой не «добычу», дан. Ты видишь Гэллоуэй. И если ты коснёшься меня без чести, цена этого касания будет выше, чем стоит вся твоя Дания.

— Красивые речи для замарашки из трюма! — я обвел её взглядом, в котором похоть мешалась с едким сомнением. — Ты говоришь о серебре Гэллоуэя и чести королей, но я видел, как ты спала на гнилой соломе, вперемешку с крысами и дегтём. Твои «высокие родичи» бросили тебя гнить в грязи, как девку. Ни одну дочь лорда не содержали бы как обычную рабыню, кормя объедками со стола.

Я сделал ещё шаг, почти прижимаясь к ней, чувствуя, как жар её пышного юного тела пробивается сквозь шерсть платья. Мой взгляд остановился на её губах, в которых ещё дрожала девичья припухлость.

— Ты — лишь красивая подделка, лакомый кусок, который, возможно, кто-то ловко подбросил мне в руки, — прошептал я ей в самые губы. — Может, ты и впрямь благородна телом, но в глазах твоих хозяев ты стоишь не дороже ослицы. А значит, и я буду брать то, что мне причитается, не заботясь о выкупе.

Девица вспыхнула, и в её глазах цвета грозового неба сверкнула такая яростная гордость, что на миг я едва не поверил её лжи. Она не отступила, хотя её округлые бёдра коснулись края моего стола.

— Грязь смывается водой, дан, — отрезала она, и её голос звенел, как железо о железо. — А рабство — это не цепи на руках, это низость в сердце. Если ты не видишь разницы между рабыней и леди, значит, ты еще бóльший дикарь, чем говорят на моих берегах.

Моё терпение лопнуло, как перетянутая струна. Я хрипло рыкнул, и в один резкий выпад сократил разделявшее нас пространство. Мои пальцы вцепились в ворот её нового платья, и грубая шерсть с сухим, яростным треском разошлась под моим напором.

— Посмотрим, какая кровь течёт под этой изысканной ложью! — выдохнул я ей в самое лицо.

Ткань поддалась, обнажая белизну плеч и пышную, высокую грудь, которая судорожно вздымалась от негодования и страха. Лиф платья бессильно опал, открывая взору всю притягательную мягкость её юного, налитого соками тела. Кожа её, не знавшая доселе грубых мужских рук, казалась сияющим шёлком в багровых отсветах очага. На бледном плече, точно клеймо, алел свежий след от плети — жёстокий контраст с её совершенной красотой.

Она закрылась руками и замерла, полуобнаженная.

— Ищи свою правду, дан, — прошептала она, и хотя в её глазах стояли слёзы, голос оставался твёрдым как сталь. — Рви одежду, если это всё, на что ты способен. Но помни: раздев леди, ты не сделаешь её рабыней. Ты лишь покажешь, что сам — не более чем зверь в человечьей шкуре.

Я замер, глядя на это ослепительное сочетание беззащитной плоти и несокрушимого духа. Ладонь моя, лежавшая на её горячей коже, невольно дрогнула.

Страсть, подогретая её сопротивлением и ослепительной наготой, окончательно вытеснила остатки рассудка. Я не слушал её речей — в моих ушах гулом прибоя отдавалась лишь собственная кровь.

Рывком я притянул её к себе, сминая остатки платья, и она вскрикнула, когда её пышная грудь прижалась к моей жесткой кольчуге. Я подхватил её под округлые, тяжёлые бёдра, чувствуя их живое, бьющее через край тепло, и в два шага преодолел расстояние до очага.

Я бросил её на густые медвежьи шкуры. Она упала, точно сбитая с ног лань, и золото её волос разметалось по темному меху, сияя в багровых отсветах пламени. В этом полумраке её юное, налившееся силой тело казалось выточенным из чистого света. Я навис над ней, загораживая огонь, и мои ладони, привыкшие к эфесу меча, грубо и жадно скользнули по её бархатной коже, сминая нежную плоть.

— Твое достоинство не согреет тебя ночью, леди! — прохрипел я, впиваясь взглядом в её бледное лицо. — Здесь нет твоих рыцарей. Здесь только я, шкуры и огонь. И ты будешь принадлежать мне, будь ты хоть королевой небес!

Девушка задыхалась, её тело инстинктивно выгнулось под моим весом, подчеркивая статную линию бёдер и соблазнительную мягкость живота. Она попыталась оттолкнуть меня, её ладони уперлись мне в грудь, но это было всё равно что пытаться остановить скалу.

— Ты берешь лишь то, что может взять животное! — выдохнула она, и её глаза, полные слез и яростного огня, встретились с моими. — Тело моё в твоей власти, дан. Но душа моя проклянёт каждый твой вздох!

Я заставил её замолчать, накрыв её губы своими в требовательном, солёном от её слёз поцелуе. Мои руки требовали большего, исследуя каждый изгиб её пышной фигуры, которая, казалось, была создана именно для этого момента — для грубой страсти северного воина и тишины этой пламенной ночи.

Страсть в одно мгновение переродилась в слепую, первобытную ярость. Когда мои губы с жадностью искали её шею, она, извернувшись всем своим статным, сильным телом, впилась зубами в моё плечо. Боль обожгла резче огня, и я почувствовал во рту солёный вкус собственной крови.

Я взревел, точно раненый медведь, и остатки человеческого разума окончательно покинули меня. Ярость ударила в голову, застилая взор багровой пеленой. Не помня себя от унижения и ярости, я наотмашь ударил её по лицу.

Звук пощёчины хлёстко разнесся под сводами, перекрывая треск поленьев. Голова девушки мотнулась в сторону, золотая волна волос закрыла её лицо, и она тяжёло рухнула обратно на шкуры. На её бледной, нежной щеке мгновенно расцвело багровое пятно, а из разбитой губы потянулась тонкая алая струйка, марая белизну её пышной груди.

Она замерла, оглушённая, прерывисто хватая ртом воздух. Её округлые бёдра мелко дрожали под моими ладонями, а в глазах, только что метавших молнии, застыло ледяное, бездонное отчуждение.

— Зверь… — выдохнула она, сплёвывая кровь на мех. — Ты только что доказал свою «правду», дан. Меч и кулак — вот и вся твоя доблесть. Бери, что осталось… если тебе в радость обладать мёртвой плотью.

Ярость, подогретая привкусом собственной крови на губах, окончательно вытеснила остатки человека. В глазах потемнело, и яростный стук сердца в ушах заглушил её хриплый шёпот. Если она хотела зверя — она его получила.

Я навалился на неё всей тяжестью своего тела, вдавливая её пышные, мягкие формы в жёсткий мех шкур. Мои руки, не знавшие жалости в бою, теперь грубо и жадно сминали её податливую плоть, не заботясь о синяках, что расцветали на её алебастровой коже. Девушка рванулась под моим весом, её округлые бёдра в последний раз инстинктивно дёрнулись в попытке спасения, но я прижал её колени к настилу, лишая малейшей возможности к бегству.

Я видел её расширенные от ужаса зрачки, в которых отражалось пламя очага, и кровь, мазавшую её подбородок, но милосердие было мёртвым словом. Одним движением я сорвал остатки одежды, обнажая её статную, налившуюся юной силой фигуру, и жадно впился в её губы, подавляя новый вскрик.

Это был не танец любви, а жёстокая схватка, в которой я брал и брал — раз за разом — своё по праву сильного, ломая её. Я заглушал робкий голос совести яростными толчками крови, упиваясь её бессилием и собственным торжеством.

Когда всё было кончено, я отвалился в сторону, тяжёло дыша. Девушка лежала неподвижно, глядя в потолок остекленевшим взором, и только её высокая грудь, прерывисто вздымавшаяся, говорила о том, что жизнь еще теплится в этом прекрасном, осквернённом теле.

* * *

В ту ночь под сводами датского грубехуса гордость Гэллоуэя была растоптана грубой силой Севера, и только треск догорающих поленьев был свидетелем того, как ярость окончательно победила честь.