Хокон.

Обед был накрыт в малом чертоге — не в том суровом зале, где на высоком троне вершил суд мормэр Амлайб, а в просторной палате для пиров. Здесь воздух, пропитанный дымом очагов и ароматом жареного мяса, казался густым и по-домашнему тёплым.

Когда мы с Мойрой переступили порог, под сводами уже гудела многоголосая знать Гэллоуэя. Длинные столы, тяжёлые от яств и оловянной посуды, тянулись вдоль стен, а в изголовье, на невысоком помосте, возвышался стол для тех, в чьих руках была власть. Там уже восседал сам Амлайб, суровый и непоколебимый; по правую руку от него расположился лорд Юэн — его верная тень и проницательный советник. Чуть поодаль вольготно устроился брат Отрик: он сидел так уверенно, словно камни этого замка признавали в нем хозяина не меньше, чем в самом мормэре.

Мы заняли свои места в этом кругу сильных мира сего. Я невольно обвел взглядом зал, пытаясь за шумом кубков и смехом разглядеть истинные лица тех, с кем мне теперь предстояло делить этот суровый край.

Места за столами распределялись по негласному закону крови и влияния: чем ближе к помосту мормэра, тем весомее было слово гостя. У самого подножия восседали знатнейшие вассалы, за ними — рыцари поскромнее, седовласые старейшины родов и старшие дружинники. Чем дальше вглубь зала, тем проще становились лица и грубее ткани одежд.

В этом пёстром собрании я отыскал взглядом Ирвина, брата-бастарда мормэра. Он сидел чуть поодаль, на границе между властью и забвением, но всё же сохранял достоинство своего происхождения. А рядом с ним… — его дочь. А … вот и Элли.

Она устроилась так, чтобы оставаться в тени, но при этом быть на виду у каждого. Тёмные волосы обрамляли лицо с безупречными чертами, а во взгляде, который я уже поймал в коридоре, светился острый, колючий интерес. Кузина моей жены, дочь непризнанного брата — в этом замке она была опасным украшением.

Почувствовав моё внимание, Элли едва заметно, одними уголками губ, подарила мне улыбку. В ней не было робости — только вызов. Я сухо отвел взгляд, переключив внимание на столы.

В зале было не меньше полутора сотен человек. Над рядами гостей стоял непрерывный гул, а слуги бесконечной вереницей проносили тяжёлые блюда. Это была еда людей меча и плуга — простая, обильная, пропитанная дымом и солью. В огромных деревянных чашах дымилась густая каша, на медных и глиняных пластах высились горы мяса: запечённого до чёрных пригарин и томлёного в котлах. Рыба — от копчёного лосося до золотистой форели — манила жирным блеском, а стопки грубых лепёшек исчезали быстрее, чем их успевали подносить. Тяжёлые кувшины с элем гуляли по рукам, щедро орошая глотки пирующих.

Я окинул этот пир взглядом и мысленно усмехнулся.

Ни тебе овощей, ни зелени… ни фруктов…

Про какие-нибудь компоты здесь и слыхом не слыхивали.

Да… культуру питания тут ещё менять и менять…

Я покосился на Мойру.

Особенно для моей беременяшки…

Ей сейчас витамины нужны, а не одно мясо с кашей.

За столом шли разговоры — то тихие, то громкие. Люди обсуждали урожай, набеги, торговлю, слухи с юга и из Нортумбрии.

Брат Отрик тем временем не умолкал. Его голос, вкрадчивый и гибкий, заполнял пространство вокруг нашего края стола. Он рассыпал язвительные замечания, словно острые специи, и тонкими вопросами направлял беседу с Амлайбом в нужное ему русло. Время от времени его взгляд — холодный и цепкий — замирал на мне. Так старый ворон на ветке высматривает внизу добычу, выжидая удобный миг.

Когда трапеза подошла к концу, он наконец обратился ко мне напрямую.

— Ярл Хокон, — произнёс он мягко, сложив унизанные перстнями пальцы на столешнице. — Я был бы признателен, если бы вы выкроили время для небольшой беседы.

Я встретил его взгляд спокойно и твёрдо.

— Разумеется, брат Отрик. — Я медленно поднялся со своего места. — Но прежде я провожу жену в наши покои.

Он ответил лёгким, почти невесомым кивком.

— Конечно. Семейные обязанности — дело угодное Господу, — в его тоне промелькнула тень насмешки, едва уловимая, как сквозняк. — Я буду ожидать вас в малом зале.

— Скоро я буду, — коротко бросил я и, поднявшись из-за стола, протянул руку Мойре.

Проводив жену до покоев и убедившись, что с ней всё в порядке, я поспешил на встречу с Крысом— именно так я про себя называл этого лицемерного святошу.

* * *

Брат Отрик прибыл в замок мормэра Гэллоуэя не просто так — у него была вполне определённая цель.

Сейчас главное — чтобы Мойра спокойно, насколько это вообще возможно, родила ребёнка. А значит, нужно держать Хокона в узде. Отрик слишком хорошо знал его крутой нрав и понимал: стоит дать тому волю — и беды не избежать. Пока Мойра носит дитя, Хокон не должен даже думать о том, чтобы причинить ей вред.

Но следить приходилось не только за ним.

За Амлайбом тоже нужен был глаз да глаз — тот вполне мог в гневе прибить Хокона. А пока этого допустить нельзя. Все они должны оставаться живы и на своих местах. Пока.

Настанет час, когда мормэру надо будет наречь преемника — и сделать это столь властно, чтобы ни один клинок в Гэллоуэе не посмел шелохнуться в знак протеста.

И именно поэтому ребёнок Мойры был так важен.

Наследник, в чьих жилах будет течь кровь дома Мак Гилле-Бригте… и кровь северян.

Отрик тихо усмехнулся про себя.

Мало кто в этом зале понимал, насколько большая игра сейчас ведётся.

Свейн видел дальше всех них.

Пока местные лорды делят земли и спорят за право сидеть ближе к столу мормэра, он строит королевство. Не просто королевство — империю моря.

Дания уже под его рукой. Норвегия склонится — вопрос лишь времени. А Англия…

Отрик чуть скривил губы.

На английском троне сейчас сидит мальчишка — глупый, амбициозный и уверенный, что корона делает человека великим. Он больше слушает льстецов, чем опытных советников, и мечтает о славе, не понимая, как легко её можно отнять.

Такие короли долго не держатся.

Особенно когда через море на них смотрит человек вроде Свейна.

Чтобы держать Англию, нужны опоры. Земли по ту сторону моря. Верные люди. Порты. Крепости.

И Гэллоуэй для этого подходил идеально.

Дикий край. Сильные воины. Удобные пристани. Близко к Ирландскому морю и торговым путям.

Если всё пойдёт по плану, ребёнок Мойры станет ключом к этим землям. Законным наследником, за которым встанут и гэльские кланы, и северяне.

А за его спиной — Свейн.

И тогда, когда придёт время, конунг сможет протянуть руку через море — и никто уже не сможет её отрубить.

Весь путь к замку и в течение всего обеда Отрик, подобно искусному охотнику, прощупывал Хокона взглядом. Он искал в нём прежние трещины: вспыльчивость, жадность или предсказуемую глупость. Он пытался разгадать, какие демоны ныне пируют в душе ярла, но раз за разом натыкался на глухую стену.

Хокон хранил молчание. Он держался с пугающим, ледяным спокойствием, которое совершенно не вязалось с тем человеком, которого Отрик знал прежде. Эта новая, выверенная тишина ярла тревожила брата Отрика куда сильнее, чем открытая угроза. В ней чудилась не покорность, а затаившаяся сила, соразмерная грядущей буре.

Отрик прищурился.

— Что же ты задумал, ярл…

Надо было поговорить с ним. И как можно скорее.

Потому что если Хокон вдруг решит играть в свою игру — он может одним ударом разрушить всё, что Отрик и Свейн строили годами.

Малый зал замка был тих и почти пуст. Лишь в камине тлели угли, и их красноватый свет дрожал на серых каменных стенах. Сквозь узкие бойницы тянуло холодным ветром — шёл последний месяц осени, и ночь быстро брала власть над холмами Гэллоуэя.

Брат Отрик ожидал.

Монах сидел у длинного дубового стола, сложив тонкие пальцы перед собой. Перед ним стояла кружка эля, но он едва притронулся к ней. Его тёмные глаза были устремлены к дверям, и в этом спокойствии чувствовалось напряжение человека, привыкшего думать на несколько ходов вперёд.

Тяжёлая дубовая дверь отозвалась протяжным скрипом, и в зал вошёл ярл Хокон.

Его фигура — высокая, широкоплечая, с белеющей повязкой на виске — казалась высеченной из того же сурового камня, что и стены замка. В его походке не осталось и следа прежней заносчивой бравады, которой он кичился раньше, словно дешёвым вином. Нынешний Хокон двигался размеренно, с какой-то хищной внимательностью в каждом жесте. Именно эта перемена, эта внезапно обретённая весомость движений, тревожила Отрика сильнее открытой угрозы.

Хокон.

Я подошёл к столу и замер, возвышаясь над монахом, прежде чем нарушить тишину.

— Я рад, что ты нашёл время, ярл Хокон, — спокойно произнёс он.

Я подошёл ближе и сел напротив него на лавку, вытянув ноги.

— Ты сам хотел поговорить, брат Отрик. Вот я и пришёл.

Несколько мгновений мы молчали.

На несколько мгновений в зале воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тоскливым воем ветра, пробравшегося в щели древней кладки. В этой тишине два игрока замерли, оценивая силу и волю друг друга перед первым ходом.

Отрик не сводил глаз с моего лица. Он разглядывал меня так, будто хотел заглянуть под кожу и увидеть, что там внутри, будто читал потаённую летопись.

Я отвечал тем же.

Ну что ж, крыса… давай играть.

Отрик слегка наклонил голову.

— Я не могу не заметить, как сильно ты переменился, — наконец нарушил тишину монах, и голос его прозвучал вкрадчиво, как шорох рясы по камням.

Я лишь едва заметно повел плечом, словно стряхивая с себя навязчивое любопытство собеседника.

— Вот как?

— Да. По дороге в замок… за столом… даже сегодня в амбарах. Люди уже начали говорить.

Я усмехнулся.

— Люди всегда говорят. Это их любимое занятие.

— Верно, — мягко согласился он. — Слухи бегут быстрее гончих, ярл. Люди уже шепчутся о твоём новом нраве.

Он сделал паузу.

— Ты стал… рассудительнее.

— Может, просто головой приложился так, что мозги на место встали.

Отрик чуть улыбнулся. Но глаза его не улыбались.

— Возможно… особенно когда смерть дышит в затылок, — мягко добавил монах, и в его словах послышался едва уловимый холод металла.

— Я не властен над чужими языками. Пусть говорят, — отрезал я.

Отрик позволил себе тень улыбки — тонкой и острой, как лезвие бритвы. Он будто понял, что перед ним теперь не цепной пес, а игрок, чьи карты пока скрыты в тени.

— Иногда разговоры народа бывают полезны. Они показывают, куда движется ветер.

Я ничего не ответил.

Началась настоящая шахматная партия.

Он сделал первый ход.

Монах внимательно посмотрел на меня и продолжил:

— Я скажу прямо, ярл. Сейчас твоё положение очень важно. Твоя жена — дочь мормэра Амлайба. Она носит ребёнка. Наследника.

— Это всем известно.

— И именно поэтому, — продолжил Отрик тихо, — тебе следует быть особенно осторожным.

Я наклонился вперёд.

— Осторожным… в чём?

Он слегка постучал пальцами по столу.

— В своём нраве. В поступках. В словах. Ни для кого в этих землях не тайна, что ты ярл, человек-буря, чей путь устлан обломками кубков и отзвуками пьяных ссор. Ты слишком предсказуем в своей ярости и в своей алчности.

— К чему клонишь, монах? Боишься, что я пришибу кого-нибудь в порыве гнева? Думаешь о Мойре? Или, может, о самом Амлайбе?

— Я боюсь иного, ярл. Я боюсь, что в своём ослеплении ты можешь разрушить вещи, которые строятся гораздо дольше, чем длится одна человеческая жизнь.

Вот и второй ход.

Я посмотрел на него внимательно.

— Говори прямо, монах.

Отрик некоторое время молчал.

Потом тихо сказал:

— Я служу великому человеку.

— Свейну.

— Да.

Имя прозвучало негромко, но тяжело.

— У конунга большие планы, ярл. — Голос Отрика стал едва слышным, почти интимным, проникающим под кожу.

Я небрежно откинулся на грубую лавку, демонстрируя напускное равнодушие.

— Об этом мне ведомо и без твоих подсказок, монах.

Отрик не отвел взгляда; его глаза, казалось, пытались нащупать дно моей уверенности.

— Я смею полагать, что ты не знаешь и половины, — он подался вперед, сокращая расстояние, и тень от его фигуры легла на стол, словно чёрное крыло. — Свейн Вилобородый не из тех, кто довольствуется лишь короной Дании. Его амбиции не знают берегов, как и его драккары.

В тишине зала эти слова прозвучали как объявление войны. Отрик замер, ожидая моей реакции на это откровение, которое могло перекроить карту всего Севера.

Я ничего не ответил.

Он продолжил:

— Он хочет объединить под своей рукой северные земли. Данию. Норвегию.

Его голос стал ещё тише.

— И Англию.

В зале на мгновение стало совсем тихо.

Я хмыкнул.

— Англию? Это серьёзный кусок.

— Особенно сейчас.

Он чуть скривил губы.

— Когда на её троне сидит мальчишка. Глупый и амбициозный.

— Король-юнец часто думает, что мир принадлежит ему, — продолжил Отрик. — Но море любит напоминать таким людям, как легко всё меняется.

Отрик сделал ещё один ход, и на этот раз сталь в его голосе уже не была прикрыта бархатом.

— Чтобы покорить Англию, мало одних лишь драккаров, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как кованый гвоздь. — Нужны надёжные опоры. Преданные люди. Богатые земли. Крепкие союзы.

Его взгляд, прежде блуждающий, теперь вонзился в меня, острый и холодный.

— Такие земли, как Гэллоуэй.

Теперь туман окончательно рассеялся. Карта великой игры Свейна Вилобородого легла на стол между нами. Я позволил себе тихую, едва слышную усмешку, в которой не было веселья.

— И причём тут я, монах?

Отрик помедлил. Он медленно сцепил пальцы в замок, словно сжимая в ладонях невидимую нить судьбы. Его ответ был кратким, выверенным до последнего звука — фраза, которую он, без сомнения, оттачивал в тишине своей кельи.

— При всём.

В зале стало окончательно тихо. Воздух между нами застыл, наэлектризованный этим признанием. Отрик ждал, готов ли я принять свою роль в этом грандиозном замысле или предпочту остаться лишь помехой на пути великого конунга.

— Ваш брак — не случайность.

— Ну надо же? Какая старая новость, а то я не знал, — ехидно усмехнулся я.

Отрик, не делая акцент на мой сарказм, продолжил:

— Если у Мойры родится сын… он станет наследником этих земель.

— И это не новость.

— Тогда, — монах повысил голос, — появится человек, в чьих жилах будет течь кровь дома Мак Гилле-Бригте… и кровь северных ярлов.

Он слегка улыбнулся.

— Очень удобный союз.

Я смотрел на него молча.

И тут Отрик сделал ход, которого я ждал.

Он тихо сказал:

— Но есть одна проблема.

— Какая?

Монах внимательно посмотрел мне в глаза.

— Свейн не до конца доверяет тебе. Тем более из-за тебя его план всё время на грани.

В очаге тихо треснуло полено.

— Вот как.

— Ты храбрый воин, — продолжил Отрик спокойно. — Но ты… непредсказуем.

— Красиво сказано.

— Конунгу нужны рядом люди, которые чётко выполняют его приказы и не мешают своими безрассудными выходками его планам.

Он слегка пожал плечами.

— А ты — слабое звено, так как непредсказуем.

Я усмехнулся.

— И что же он собирается делать со мной?

Отрик выдержал паузу.

— Наблюдать.

— Через тебя?

Он не стал отрицать.

— В том числе.

Несколько секунд мы молчали.

Шахматная партия вышла на середину.

Я медленно встал.

Отрик тоже поднялся.

— Скажи моему брату, своему господину, — произнёс я спокойно, — что я не собираюсь ломать его игру. Иногда просто надо вовремя делится замыслами.

Монах внимательно посмотрел на меня.

— Но?

Я слегка улыбнулся.

— Но и пешкой быть не собираюсь. — Покопавшись в памяти Хокона, я переиначил: —Я не буду простым камнем на доске.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые не только столом, но и пропастью несказанных слов. Два человека, запертых в каменном мешке замка, каждый со своими тайнами, тяжёлыми, как могильные плиты.

Отрик наконец медленно кивнул, признавая завершение этого раунда.

— Я передам твои слова, ярл.

Я развернулся и направился к выходу, чувствуя на спине его колючий взгляд. Тяжёлая дверь уже была близко, когда за спиной снова раздался его голос — тихий, но отчётливый, заставивший меня замереть.

— И ещё одно, Хокон.

Я обернулся через плечо.

— Да?

Отрик смотрел на меня с пугающей проницательностью, словно пытался просветить насквозь мою плоть и кости, добравшись до самой сути.

— Если ты действительно изменился… — он сделал паузу, и в его глазах блеснуло нечто, похожее на предчувствие беды или великой славы, — да… конунг прав, — и задумчиво добавил: — тебя действительно сложно просчитать.

Я не удостоил его ответом. Шагнув за порог, я скрылся в холодном коридоре замка, где сквозняки шептали о переменах, которые уже невозможно было остановить.

Факелы горели тускло, и их свет ложился на стены дрожащими пятнами.

Я отсчитал несколько шагов по гулкому коридору, замер у узкого окна и с силой вдавил ладони в шершавый, ледяной камень подоконника. Холод бодрил, вытесняя из мыслей душный одуряющий запах эля и воска.

— Ну и влип ты, Толян… — едва слышно выдохнул я в пустоту.

Внизу, в глубоком колодце двора, бессновался ветер, с сухим шелестом гоняя по камням палую листву. Но в голове всё еще гремело эхо разговора с Отриком. Каждое его слово продумано, каждая пауза, тяжёлая, как занесённый топор, каждый взгляд, в котором не было ни капли божьего милосердия.

Чем дольше я прокручивал это в уме, тем яснее проступала истина: передо мной сидел не просто монах в потёртой рясе. Этот крыс — «святоша» был игроком. Причём игроком такого уровня, что любая ошибка в этой партии могла стать последней.

— Так… давай по порядку, — прошептал я, закрывая глаза.

Армейская выучка и годы в операционной приучили меня к одному: в любой критической ситуации нужно отбросить эмоции и разложить всё по полочкам. Этот навык не раз вытаскивал меня из критических ситуаций в прошлой жизни. Похоже, здесь, среди суровых скал Гэллоуэя, он станет моим единственным верным союзником.

Итак, пункт первый — Свейн, мой венценосный братец.

Конунг Дании, человек, чьи амбиции уже переросли пределы его фьордов. Он не собирается до седых волос протирать штаны на датском троне. Его взор застилал туман северных морей, за которым скрывалась главная добыча.

Дания — лишь плацдарм. Норвегия — приятный бонус. А настоящая цель, сверкающая золотом и серебром, — Англия.

Я невольно усмехнулся, глядя в серую мглу за окном.

— Ну конечно… Англия.

Огромный остров, полный незамерзающих портов, плодородных земель и бесконечной торговли. И, что важнее всего для хищника, — там сейчас сидел слабый король. Даже моих скудных познаний из двадцатого века хватало, чтобы вспомнить: история той эпохи — это бесконечная череда датских топоров, вгрызающихся в британский берег.

Свейн не просто грезил. Он готовился.

Гэллоуэй в этой игре был не просто клочком суровой земли, а тяжёлым замком на вратах Ирландского моря. Чтобы бросить все силы на Англию и не оглядываться назад, Свейну требовался монолитный, предсказуемый тыл. Гэллоуэй — это ключ к морским путям, это стратегическая база, это богатство и влияние, способное либо поддержать поход Свейна, либо вонзить ему нож в спину в самый неподходящий момент.

Но была и задача посложнее. Нужно было удержать короля Альбы в стальном кольце нейтралитета. Найти того, кто сумеет убедить северного соседа не протягивать руку помощи англичанам — ни звонкой монетой, ни калёной сталью. Гэллоуэй, зажатый между интересами королей и амбициями ярлов, становился тем самым рычагом, способным перевесить чашу весов.

Именно здесь, на этой шахматной доске, пропитанной запахом соли и грядущей крови, Гэллоуэй превращался из захолустного владения в ключевую фигуру. Тот, кто правил здесь, держал в руках не только свои земли, но и спокойствие конунга Дании.

Я почувствовал, как холод камня пробирает до костей, но мысли становились только чётче.

— Значит, я здесь не просто приблудный зять, — прошептал я. — Я — заслон. Или таран. Смотря куда этот святоша решит меня направить.

Я медленно провел ладонью по небритому подбородку, ощущая жёсткую щетину.

— Тесть… политический ресурс… — сорвалось с губ сухое эхо.

Я невольно фыркнул. Амлайб старел, и это тление было заметно в каждом его тяжёлом жесте, в каждом затухающем взгляде. Мормэр увядал на глазах, а достойного преемника, кроме Мойры, у него не было.

Картина мира, прежде туманная, начала обретать пугающе чёткие контуры. Если Мойра разрешится сыном… этот мальчик станет живым узлом, в который сплетутся все нити власти в Гэллоуэе. Он — законный наследник. Она — мать будущего правителя.

Я на мгновение замер, и само дыхание камня вокруг, казалось, остановилось.

— А я… регент.

Слово, чужое для этого сурового века, но идеально точное, обожгло мысли. Регент при малолетнем вожде. Тот, кто держит меч, пока рука наследника ещё слишком слаба. Фактически — полновластный хозяин этих земель.

Я тихо, приглушенно присвистнул, глядя в сгущающиеся сумерки двора.

— Ничего себе расклад, Толян… Из пенсионера-директора — в раздолбая. Из раздолбая — в серые кардиналы Севера.

Теперь становилось понятно, почему Отрик так настойчиво говорил о рождении ребёнка.

Ребёнок — это ключ, отпирающий врата к безраздельной власти.

Если Мойра скинет — весь этот грандиозный замысел рассыплется прахом, превратившись в гость замёрзшей земли.

Но если дитя явится в этот мир… Гэллоуэй послушно склонится перед волей Свейна.

Картина грядущего разворачивалась перед моим внутренним взором, как кровавое знамя на ветру. Свейн куёт единый щит из Дании и Норвегии, а затем обрушивает всю мощь северного шторма на Англию. И в этот миг Гэллоуэй стоит у него за спиной — не как угроза, а как верный, стальной оплот.

Я медленно покачал головой, не в силах сдержать тяжёлого вздоха.

— Вот это шахматная партия… — сорвалось с губ.

Я опустил взгляд на свои руки. Огромные, узловатые, покрытые старыми шрамами — ладони воина, привыкшего решать споры сталью. Но под этой грубой кожей теперь билось сердце совсем другого человека. Чужака, волею случая заброшенного в этот безжалостный век.

— И вот главный вопрос… — тихо произнес я, расправляя плечи. — Какая я фигура на этой доске?

Простая пешка, которой пожертвуют в дебюте? Фигура прикрытия, призванная отвлечь внимание? Или просто временный инструмент, который выбросят, как только он затупится?

Я снова вызвал в памяти взгляд Отрика. Этот невозмутимый, вежливый… и абсолютно ледяной взгляд. В нём не было тепла верности, лишь расчёт препаратора.

— Свейн мне не верит, — констатировал я, и эта мысль окончательно протрезвила. — Теперь это ясно как день.

Если бы во мне видели брата и союзника, конунг не прислал бы такого надсмотрщика. Отрик явился сюда не подставлять плечо. Он прибыл, чтобы держать поводок.

И если понадобится… убрать. Меня сотрут с доски, как лишний знак на песке.

Теперь всё встало на свои места. Горькая ирония ситуации проступила сквозь туман неизвестности: меня считали инструментом, временной декорацией в чужом триумфе.

Я посмотрел в сторону покоев, где за тяжёлой дубовой дверью находилась Мойра. Молодая, затравленная, носящая под сердцем дитя — она и не подозревала, в какой змеиный клубок её втянули. Для Свейна, для Отрика, даже для собственного отца она была не дочерью и не женщиной, а лишь живым сосудом для будущей власти. Политическим ресурсом. Пешкой, которую продвигают в ферзи.

Я тяжело выдохнул, и этот звук в пустом коридоре прозвучал как приговор старому миропорядку.

— Нет, ребята… — я покачал головой. — Так дело не пойдет.

В той, прошлой жизни, я видел немало подобных игр. Грязные интриги, подковерная борьба, предательства под маской добродетели — декорации менялись, но суть оставалась прежней. Только здесь ставкой были не кресла и счета, а живые люди и судьбы целого края.

Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше по коридору.

— Значит, так… — пробормотал я себе под нос, — план у вас, господа хорошие, имеется. Только вот маленькая проблема… Я здесь тоже не дурак. Что ж… теперь он будет и у меня. И если уж судьба забросила меня в эту игру… То играть я тоже буду по-крупному.

* * *

Факелы на стенах тревожно затрепетали, бросая длинные изломанные тени, когда Хокон исчез в темноте перехода. В его глазах больше не было растерянности пришельца — в них зажёгся холодный, расчётливый блеск человека, который принял вызов и готов переписать правила этой игры под себя.

Ночью, того же дня, когда в замке уже погасли факелы и длинные коридоры погрузились в холодную полутьму, брат Отрик тихо вышел из своей кельи. Монастырской кельей это место можно было назвать лишь условно — небольшая каменная комната в восточной башне, куда его поселил мормэр Амлайб.

Отрик скользил сквозь полумрак замка, подобно бесплотному духу. Он знал: каменные стены имеют уши, а ночные тени — глаза, и в это время суток замок Мак Гилле-Бригте превращался в лабиринт, где каждый вздох мог стать доносом.

Узкая боковая галерея, затерянная между бастионами, встретила его ледяным дыханием ветра. Здесь, в царстве серого камня и холодного лунного света, его уже ждали. Тёмная фигура, слившаяся с тенями, казалась частью самой кладки, пока не отделилась от неё.

— Вы заставили меня ждать, брат Отрик, — голос леди Элли прозвучал тихо, как шелест сухой листвы, но в нём отчетливо слышался холодный упрек.

Монах замер, сложив руки в широких рукавах рясы.

— Осторожность — это добродетель, которая позволяет нам доживать до следующего рассвета, леди Элли, — ответил он бесстрастно.

Девушка медленным движением откинула капюшон. Луна, пробившись сквозь прорезь бойницы, серебрила её бледную кожу, превращая лицо в изысканную и застывшую маску. Её глаза, бездонно-чёрные в этой ночной мгле, сверкнули жадным любопытством.

— Я видела его сегодня, — проронила она, и в её голосе, обычно медовом, прорезались колючие нотки. — Мы говорили в коридоре.

— И каков плод вашей беседы? — бесстрастно осведомился Отрик.

— Он не поддался. Ни на миг, — раздражение в её тоне стало почти осязаемым, как пепел на языке.

Монах смерил её долгим, изучающим взглядом, в котором читалась вековая усталость от человеческих слабостей.

— Вы решили пустить в ход своё главное оружие, леди Элли? Пытались его соблазнить?

— Я лишь проявила гостеприимство, предложив проводить его к трапезе, — она вскинула подбородок, но во взгляде промелькнула досада уязвленной хищницы.

— Но вы рассчитывали на большее, что он заглотит наживку гораздо глубже, — закончил за неё Отрик.

Элли ответила холодной, скользящей улыбкой, от которой веяло зимним инеем.

— Обычно мужчины быстрее понимают намёки.

Она сделала шаг к монаху, и лунный свет подчеркнул резкую линию её губ.

— Но этот… странный.

Отрик медленно кивнул.

— Я тоже заметил перемены. Хотя… может дела в предпочтениях Хокона.

— О чём вы?

— Говорят… я слышал… он предпочитает девственниц, — промолвил Отрик.

Несколько мгновений они молчали. Внизу во дворе скрипнула дверь конюшни, и снова всё стихло.

— Значит, план остаётся прежним? — тихо спросила Элли.

Отрик сложил руки в рукавах.

— Более чем когда-либо.

Он говорил спокойно, словно рассуждал о погоде.

— Мойра должна родить.

— Сына, — сухо добавила Элли.

— Если будет сын — прекрасно. Если дочь… всё станет сложнее.

Элли смотрела на него пристально.

— А потом?

Отрик слегка повернул голову, прислушиваясь, нет ли посторонних шагов.

— Потом мормэр Амлайб объявит наследника.

— Под вашим влиянием.

— Под влиянием обстоятельств, — мягко поправил монах.

Он продолжил:

— Ребёнок будет наследником Гэллоуэя. Но править будет регент.

Элли тихо усмехнулась.

— И этим регентом станет Хокон?

— На время.

Монах посмотрел на неё.

— До тех пор, пока король Свейн не укрепит свою власть.

— А что будет с Хоконом?

Отрик посмотрел на неё долгим взглядом.

— Это зависит от него.

Элли скрестила руки.

— Вы говорите, как священник.

— Я и есть священник.

— Нет, — тихо сказала она. — Вы игрок.

На мгновение монах улыбнулся.

— Возможно.

Элли приблизилась ещё на шаг.

— А какая роль у меня?

— Вы уже её играете.

Он говорил тихо, но твёрдо.

— Вы кузина Мойры. Вы живёте в замке. Люди привыкли к вам.

— И?

— Вы должны наблюдать. Наблюдать и слушать, — Отрик выделил каждое слово, словно вбивал колышки в сырую землю. — Стены замка Мак Гилле-Бригте стары, но у них прекрасный слух, если знать, к какому камню прижать ухо.

Элли вскинула бровь, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Вы хотите, чтобы я стала вашей комнатной собачонкой? Шпионила за беременной кузиной и её полоумным мужем?

Монах не шелохнулся. Его фигура в лунном свете казалась изваянием из обсидиана.

— Я хочу, чтобы вы стали моими глазами там, куда мне вход заказан. Мойра доверяет вам по старой памяти. Хокон… Хокон сейчас ищет опору. Станьте этой опорой. Станьте тенью, которая всегда рядом, но никогда не мешает.

Он сделал паузу, позволяя ночному холоду подчеркнуть серьёзность момента.

— Узнайте, о чём они шепчутся по ночам. Узнайте, какие приказы он отдает своим фелагам, когда думает, что его никто не слышит. И самое главное — узнайте, действительно ли он верит в ту игру, которую начал вести в замке, притворяясь рачительным хозяином.

Элли плотнее закуталась в плащ, скрывая дрожь — то ли от ветра, то ли от азарта.

— А если я узнаю что-то… лишнее?

Отрик снова улыбнулся — на этот раз одними глазами.

— Лишнего знания не существует, дитя моё. Существует лишь знание, за которое ещё не назначена цена.

Элли прищурилась, и в глубине её зрачков отразился холодный блеск ночного неба.

— Значит следить за Мойрой? — её голос прозвучал почти шёпотом.

— За всеми, — отрезал Отрик, и тяжесть этого слова повисла в морозном воздухе. — Но в первую очередь — за Хоконом.

Девушка не выдержала и тихо, горько рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Неужели могущественный брат Отрик боится его? Простого воина с разбитой головой?

— Я боюсь тех, чьи поступки нельзя просчитать наперед, — бесстрастно отозвался монах. — Непредсказуемость — это трещина в фундаменте любого замысла.

Элли на мгновение умолкла, разглядывая причудливые тени на каменном полу.

— А если он… если он вдруг станет примерным мужем? Если окружит её заботой и миром?

— Тогда всё пройдет тихо. Как скучный, но надежный обряд.

— А если нет? — в её голосе прорезалось опасное любопытство.

Отрик ответил без тени сомнения, словно зачитывал приговор:

— Тогда земной путь ярла может оказаться… прискорбно коротким.

В этот миг луна окончательно разорвала саван облаков, залив галерею призрачным серебром. На лице Элли расцвела медленная, хищная улыбка — так улыбается лисица, почуявшая слабину в ограде курятника.

— Значит, если с Мойрой что-то случится… или дитя не увидит свет…

Отрик резко, по-змеиному подался вперед. Его взгляд, прежде спокойный, стал жёстким, как удар клинка.

— Нет.

Голос монаха обрел стальную мощь.

— Ребёнок должен родиться. Живым и здоровым.

Он сократил расстояние между ними до опасного минимума.

— Это единственное условие в нашем деле, которое не подлежит обсуждению. Нарушишь его — и сама пойдешь на корм воронам.

Элли не отвела глаз, приняв этот вызов с дерзостью истинной северянки.

— Понимаю, — коротко бросила она, вновь накидывая на голову тяжёлый капюшон. — Но если Хокон станет помехой на пути к этому рождению… или к тому, что будет после…

Отрик выпрямился, вновь превращаясь в смиренного служителя божьего.

— Это не тебе решать… и молчи женщина… и тогда церковь отпустит тебе все твои грехи — тихо, почти нежно произнес он.

Девушка кивнула.

— Хорошо.

Она уже повернулась уходить, но вдруг остановилась.

— Брат Отрик.

— Да?

— Вы уверены, что Хокон — тот человек, которого можно использовать?

Монах посмотрел в тёмный двор.

— Нет.

Он сделал паузу.

— Именно поэтому за ним нужно следить.

Элли исчезла в тени коридора.

Отрик ещё некоторое время стоял неподвижно.

А затем тихо прошептал:

— Если только… он сам не начнёт играть в свою игру.

Отрик медленно, весомо кивнул, подтверждая собственные опасения. Тени, сгустившееся в галерее стали единственными свидетелями этого разговора.