Я попал в этот мир не так давно. И в самом начале только и думал о том, как попасть обратно. Снова быть Игорем Лариным, придворным художником, человеком с именем и репутацией.

Я жил с мыслью, что однажды увижу такое сообщение. Не в подробностях, конечно. Просто держал в голове, что где-то в конце всей этой истории должна быть дверь. Игорь Ларин умер в своём мире, попал в чужое тело в чужом городе, и справедливо было бы, чтобы за проделанную работу его вернули обратно.

Я даже репетировал эту фразу. «Верните меня домой».

Но больше я этого не хотел.

За спиной шумели. Тамара втолковывала Верещагину что-то про учёт, Верещагин отвечал, что учёт — это как раз то, чем занимался Гордеев, и не надо начинать. Валера сидел на ступеньке лестницы и держал Зерцало на коленях, будто боялся, что оно исчезнет. Михаил спорил с Соколовским о датировке фундамента, и оба были совершенно счастливы.

«Определение желания».

«Внимание: формулировка не требуется. Желание считывается напрямую».

— Стоп, — сказал я вслух.

Никто не обернулся.

«Считывание завершено».

«Остаться. Работать в студии, писать портреты, делать аэрографию. Работать с художниками. Путешествовать. Дожить свою жизнь до конца, а не до момента, когда её у тебя заберут обратно».

Я прочитал сообщение дважды. Никакого «домой» там не было. Ни строчки.

Вот что самое неприятное в этой Системе — она не льстит. Она не спрашивает, чего ты хочешь. Она смотрит, чего ты хочешь, и показывает тебе это.

Я честно попробовал вспомнить свою комнату при дворце. Свою мастерскую, столовую, слуг… Да, вспомнил легко, у художников хорошая память. Только это была память о дворце, а не желание в него вернуться.

Игорь Ларин прожил свою жизнь. Она закончилась, и это уже случилось, и никакая награда этого не отменит.

А Артём Краснов — жив. И это, оказывается, я.

«Желание определено».

'Награда выдана.

Оператор: Ларин Игорь.

Статус «замещение» снят'.

Формально это не меняло ничего. Не появилось ни рубля, ни свойства, ни строчки в паспорте. Никто в этой комнате ничего не заметил.

Но полгода в углу интерфейса стояло «Краснов А. С.». Так подписывают чужую вещь, которую выдали на время. И всё это время я жил с ощущением, что я в гостях. Что хорошо устроился в чужой жизни, но однажды мне придётся всё это бросить и уйти.

Я не Стёпина боялся. Я боялся, что всё это не моё.

А Система только что написала, что моё.

«Функция 'Система» переведена в режим инструмента.

Задачи не выдаются. Ранги не начисляются. Отбор отменён'.

Вот это было по-настоящему приятно.

Больше никаких «завершите испытание». Никаких сроков, штрафов и таинственных подсказок, за которые надо платить неизвестно чем. Осталось ровно то, ради чего Первомастер, наверное, всё это когда-то и затевал, пока не решил, что людей надо просеивать. Инструмент и работа.

Я снял Монокль и убрал его в футляр, который подарила Вика.

— Ну что, — сказал я. — Пойдёмте наверх. Тут душно.

Никто не спросил, что я там получил. И хорошо. Объяснять пришлось бы долго.

* * *

Год спустя

Открытие второго филиала «Лачуги должника» было назначено на завтра. Помещение на Московской, две кушетки и приёмная, в которой я четыре месяца воевал за цвет стен и в итоге проиграл Вике. Она присмотрела себе именно эту студию для обучения пирсеров, так что в итоге одержала верх в споре.

А сегодня я ждал клиентку, которая почти две недели уговаривала меня взять её на сеанс. Времени было мало, но выкроить удалось.

Пока ждал, думал о том, как всё изменилось за этот год.

Валера открыл филиал в Казани раньше меня. Помещение нашёл сам, ремонт делал сам, мебель закупал сам и трижды звонил мне ночью с вопросами, которые спокойно ждали бы до утра. Орнаменты у него теперь узнают по фотографии, без подписи. Он взял двоих учеников и учит их ровно тому же, чему учился сам, сначала линия, потом всё остальное. Зерцало у него в футляре под стеклом, работает он им редко, и это, по-моему, правильно.

Марина переехала к нему в декабре. Я до сих пор периодически напоминаю Валере, что он увёл у меня лучшего администратора. Он не спорит, только улыбается. Они счастливы, и это главное.

Лёха перешёл на второй курс медколледжа и продолжает работать в студии. Линия у него перестала спешить в тенях. Он этого не заметил, а я запомнил. Неожиданно для всех начал встречаться с Настей, нашим СММ-специалистом, и теперь у студии в соцсетях появились сторис с процессом, от которых у меня дёргается глаз, но записи стало вдвое больше. С Давидом они крепко подружились, и я иногда вижу их вдвоём в барбершопе, где Лёха что-то доказывает с таким лицом, будто защищает диплом.

У Марата родился сын. Назвал он его Артёмом, и, когда я об этом узнал, я минуты две не знал, что сказать. Они с Диной стараются больше времени проводить с малышом, так что в барбершопе за главного теперь часто Давид. Справляется. Марат заходит ко мне раз в пару недель, садится в кресло для клиентов, рассказывает про режим сна и жалуется, что раньше не понимал, что такое усталость.

Верещагин перестал быть коллекционером. В декабре он оформил художественную школу — настоящую, с лицензией, с бесплатными местами для тех, кто не потянет. Брошь он никуда не убирал, она у него в кабинете на столе, и он показывает её каждому новому преподавателю. Звал меня преподавать, я отказался, потому что времени на это нет совершенно. Наследники эту идею очень хвалят и постоянно выискивают там новичков для Цеха.

Соколовский работает в той же школе и параллельно консультирует Цех. С него будто сняли двадцать лет. Человек, который когда-то судорожно искал способ избавиться от Монокля, теперь читает подросткам лекции по истории орнамента и, судя по отзывам, читает хорошо.

Михаил пишет книгу. С архивными ссылками, с фотографиями документов, с приложением на восемьдесят страниц. Он хочет рассказать миру про Осколки, и я его не отговариваю. Перстень у него на рабочем столе в коробке из-под чая, обезвреженный и потому совершенно ему неинтересный как артефакт, зато бесконечно интересный как предмет девятнадцатого века. Тамара говорит, что книгу никто не издаст. Михаил отвечает, что издаст сам.

Наследники работают в Цехе. Без отбора, без поединков, без испытаний, которые нельзя пройти. Раз в два месяца собираемся, смотрим чужие работы, ругаемся. Пока никто никого не убил, и это, по моим меркам, отличный результат.

Гордеев остался при должности. Бумагу он так и не составил. Зато в феврале, по слухам, курировал открытие школы Верещагина и произнёс речь про поддержку традиционных народных ремёсел. В наши дела больше не лезет.

В Москву на чемпионат мы всё-таки съездили, и я занял первое место. Потом было ещё несколько, и на каждый я ездил с Викой. Она за год научилась разбираться в работах лучше половины судей и не стесняется мне об этом сообщать.

Стёпин исчез. Ни адреса, ни звонка, ни следа. Первые месяцы я ждал, по привычке проверял входы, смотрел на незнакомые лица в приёмной. Потом перестал. Иногда вспоминаю его последние слова, про то, что через год я сам соберу Осколки обратно.

Год прошёл. Не собрал.

Ильдар Тагирович ушёл на пенсию, купил дачу под Саратовом и живёт там. Я был у него в мае. Он поправился, отпустил бороду, разбил огород и говорит, что впервые за сорок лет спит без снотворного. На стене у него в комнате висит небольшой женский портрет карандашом, тот самый, единственный, который он тогда сохранил. Я не стал спрашивать. Он не стал объяснять.

Месяц назад я сделал Вике предложение. Теперь мы планируем свадьбу, переезд в новый дом и свадебное путешествие, и я уже понял, что в этих трёх вопросах моё мнение носит рекомендательный характер. Но я и не настаиваю, пусть она этим и занимается.

Жизнь идёт своим чередом.

* * *

— Артём Сергеевич? — в студию заглянула женщина. — Я к вам на татуировку. Эскиз мы заранее обсудили, вот здесь, на предплечье.

Она была у меня на консультации ещё две недели назад. Пришла с историей о том, что развелась, продала квартиру, и хочет начать новую жизнь.

Я нарисовал ей эскиз. Ветка старой яблони. Нижняя треть вся в старых спилах, кто-то годами пытался сформировать дерево под чужую форму.

Сверху ветка идёт иначе. В свою сторону, свободно. И на самом конце, у запястья, три листа и одна завязь.

— Проходите. Садитесь.

Я надел Монокль. Никаких заданий, никаких рангов, никакого отбора. Просто человек передо мной и то, что он хочет унести с собой на всю жизнь.

Я взял машинку.

«Начертание активно».