Старая кирха стояла на углу Карла Маркса и Тельмана. Именно здесь мы однажды уже собирались, все стороны, которые были причастны к Осколкам. Даже больше, чем сами думали, ведь за нами следил ещё и Стёпин.

И именно сюда я пришёл сейчас.

Мысль о том, где может прятаться Хранитель, посетила меня ещё пару дней назад. Но сразу же я туда не направился. Для начала попросил Михаила найти информацию.

Лютеранская кирха Святой Марии. Официально построена в тысяча восемьсот семьдесят девятом году на средства общины поволжских немцев. Архитектор Карл Мюфке. А вот фундамент старше здания на семьдесят лет минимум.

Саратов в тридцатых годах девятнадцатого века был не провинцией. Это был второй по обороту порт на Волге, немецкая колонизация и никакого столичного надзора. Идеальное место, чтобы делать что-то, чего лучше не показывать.

Цех начинался здесь. На этом самом месте.

Меня смущало, что в прошлый наш сбор все Артефакты работали. Но причина была в том, что собирались мы снаружи. А в самой кирхе был верстак Первомастера.

И там действительно Осколки не работали. Неизвестно как Первомастер этого добился, но это был факт.

Михаил с Еленой смогли выяснить и то, почему именно кирха была там построена. Восемьсот семьдесят девятый год. Цех уже раскололся, уже началась вся эта история с наследованием. Надо было построить то, что никогда не снесут. Немецкую лютеранскую церковь в купеческом городе, вокруг которой стоит община в четыре тысячи человек.

Наш разговор с Михаилом в тот вечер, когда он всё это узнал, затянулся.

— И Кирху так и не тронули? — спросил я.

— Тронули один раз, — сказал Михаил. — В тридцать пятом. Кирху закрыли, крест сняли, сделали кинотеатр, потом склад, потом дом культуры. Полы вскрывали дважды. Оба раза бригады работали по проекту и оба раза алтарную часть в проект не включили. Смотрите «зона под возвышением к разбору не назначена, конструктивно нецелесообразно».

— Кто подписал?

Подпись была неразборчивая. А расшифровка под ней вполне читаема. «Инж. В. А. Стёпин».

Я поднял глаза.

— Ему в тридцать пятом было минус двадцать лет, — усмехнулся я.

— Это его отец, — объяснил Михаил. — Алексей Викторович Стёпин, инженер городского управления. Наш Виктор Алексеевич назван в честь деда, у них там через одного Виктор и Алексей, я построил четыре колена. Кирху сторожили три поколения одной семьи.

Хранитель прятался в единственном месте в городе, где его невозможно достать через свойство. И это место сто лет держала под присмотром семья человека, от которого он прятался.

— Он ему не мог не сказать, — проговорил я.

— Кто кому?

— Ильдар Тагирович Стёпину. Про кирху.

— Артём Сергеевич, — сказал Михаил. — Вы не с той стороны смотрите. Ильдар Тагирович не рассказывал Стёпину про кирху. Ильдар Тагирович узнал про кирху от Стёпина. В восемьдесят первом под алтарной частью велись работы. Официально «укрепление грунтов». Есть наряд, есть двое рабочих. Один органист, Генрих Карлович Тиде, умер в девяносто четвёртом. Второй в наряде записан как «прораб В. Стёпин».

— Он там копал.

— Он там достраивал. Футляр девятнадцатого века — это, я думаю, была одна камера. А сейчас там комната с лестницей и люком за органом. Люк за органом появился в восемьдесят первом, Артём Сергеевич. Его сделал человек, который потом сорок лет ждал, кто в него залезет.

Я встал и подошёл к окну.

— Он не место сторожил, — сказал я.

— Что?

— Он ловушку строил. Сорок лет назад. Не для меня, для кого угодно, кто рано или поздно принесёт туда Осколки. Просто так уж всё случилось, что этот человек я.

Вот тебе и попал в другой мир в тело тату-мастера!

— Я пришёл к тому же выводу, — заявил Михаил. — И, простите, обязан сказать вслух. Если вы туда пойдёте с шестью предметами, вы сделаете ровно то, для чего эта комната построена. Вы придёте в футляр, где ваше не работает. У него нет ни одного Осколка, но они ему и не нужны. Ведь вы сами принесёте ему всё.

— По-другому никак, — сказал я. — Надо уже окончательно решить этот вопрос.

Разговор этот произошёл два дня назад. Я рассказал о своих догадках всем, кто был связан с Осколками. Валера на следующий же день приехал в Саратов, я одолжил его Зерцало. Взял с него слово, что он в кирху не пойдёт.

Хотя сомневался, что он послушается.

И вот, в день икс, добрался до кирхи.

* * *

Ильдар Тагирович нашёлся в этом самом зале. Кутался в плед, а рядом стоял фонарь.

Он похудел. Оброс седой щетиной, и выглядел сейчас просто усталым стариком.

— Как вы меня нашли? — только и спросил он.

— Ваша записка. «Ушёл туда, где не навредят». А дальше мои друзья, исторические архивы и логика.

Он усмехнулся. Я попробовал активировать Систему, но она действительно не сработала. Что ж, Осколки тут и правда молчат.

— Логично.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ильдар Тагирович. Я пришёл с вами поговорить.

— У нас было много разговоров.

— У нас были переговоры, — сказал я. — Вы всё время торговались. «Отдайте Монокль». «Не собирайте Осколки». «Обезвредить». Вы ни разу не сказали мне, почему.

— Я говорил, что Осколки опасны.

— Это не объяснение.

Он поправил плед.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивайте прямо. Я так устал…

— Прямо, — согласился я. — В ту ночь у кирхи, когда вы вышли из тени и сказали мне не слушать наследников, я надел Монокль и посмотрел на вас. И увидел не заботу о мире. Я увидел страх. Застарелый, с корнями. Вы хотели уничтожить Осколки не потому, что просчитали вред. Вы хотели их уничтожить, потому что боитесь. Скажите, чего.

Он поднял на меня глаза.

— Себя, — сказал он.

Я не перебивал.

— Вы думали, я скажу «людей», да? Или «Цеха»? — он усмехнулся. — Нет, Артём, я боюсь себя. Я ношу эту дрянь на пальце с восемьдесят шестого года и все сорок лет боюсь того дня, когда мне станет достаточно плохо, чтобы ею воспользоваться.

— И такой день был?

— Был, — сказал он. — Два раза. Первый в девяносто восьмом, когда жену не брали в больницу. Мне надо было сказать заведующему одну фразу, и он бы её взял. Я стоял у него в кабинете сорок минут. Я говорил про место, про очередь, про справку, я унижался, но не воспользовался Осколком.

— Её взяли?

— Через одиннадцать дней. Она потом жила ещё три года, так что, может, ничего и не изменилось бы, — он смотрел в пол. — А может, изменилось. Я этого не узнаю никогда, и это моя плата.

— А второй раз?

— Второй раз совсем недавно, — сказал он спокойно. — Вы.

— Я?

— Вы, Артём Сергеевич. Наша первая встреча. Я мог велеть вам отдать все ваши Осколки добровольно и всё. Обязательно добровольно. Я уже представил эту фразу, как бы вы отдали мне их и забыли о Цехе. И друг ваш тоже.

— Почему не сказали?

— Потому что тогда я стал бы им, — сказал Ильдар Тагирович. — И потому что я один раз видел, что бывает с человеком, которому такое сказали. Это была Наиля.

Повисла пауза. Это имя далось Хранителю особенно тяжело.

— Кто такая Наиля? — осторожно спросил я. — Это одна из двух людей Цеха, что пострадали от Стёпина?

— Откуда, — спросил он.

— Ваши часы. Механические, на потёртом ремешке, в тумбочке на квартире. Вы их не взяли с собой. Я взял их в руку и посмотрел.

— И что вы увидели?

— Казань. Комната, стол. Вам лет сорок пять. Напротив в кресле широкоплечий человек. Вы говорите: «Ты уже потерял двоих, Витя». Он говорит: «Они знали, на что идут». Вы говорите: «Они верили тебе». Он: «Это одно и то же». Вы обещаете, что займётесь им сами. И он поднимает руку.

— И вы увидели Перстень.

— На среднем пальце, на его руке.

Ильдар Тагирович закрыл глаза и просидел так, наверное, полминуты.

— Расскажите, — попросил я.

Он слабо кивнул.

— Мне было тридцать три года, — начал он. — Я работал в художественно-оформительском комбинате в Казани, писал вывески, лозунги, «Слава труду» два на шесть метров. Приличная работа для человека, который в двадцать лет хотел писать маслом. Я был неплох, Артём. Я, может быть, был хорош. Но у меня не было ни характера, ни связей, и я это про себя понял рано.

— А Наиля?

— Наиля Хабибуллина пришла в комбинат чуть позже, ей было двадцать четыре. Гравёр. Она резала по металлу превосходно. Этому не учат. Это или есть, или нет всю жизнь. У меня не было, а у неё было.

— Вы её любили.

— Я был женат, — сказал он. — Но я её любил. Однако никогда не позволял даже думать о ней в таком ключе. А потом к нам приехал человек из Саратова. Инженер, двадцать три года, оформлял какую-то передвижную выставку. Мы с ним за две недели стали как братья.

Стёпин.

— Он вас искал?

— Он искал не меня, — сказал Ильдар Тагирович. — Он искал руку. Я это понял тридцать лет спустя. Он тогда уже разбирал остатки Цеха, у него были списки, и в списках была фамилия Хабибуллин, её дед в двадцатые работал по серебру. Витя приехал за Наилёй. А я был приложением к Наиле, потому что я её знал и она мне верила.

— Он вам сказал про Осколки?

— Не сразу. Сначала он полгода говорил со мной про искусство, — старик усмехнулся. — Артём, вы не понимаете, что это было. Казань, восьмидесятые, я пишу «Решения съезда — в жизнь», а вечером приходит человек и говорит мне, что существует ремесло, где рисунок работает. Что есть мастерская, которая старше империи. Что линия может не изображать, а делать. Я тогда впервые за десять лет ночами не спал не от тоски.

— Он показал вам Перстень.

— Он показал мне работу, — сказал Ильдар Тагирович. — Знаете, как он меня взял? Он попросил разрешения. Он сказал: «Ильдар, я тебе сейчас скажу одну фразу, и тебе станет легче работать. Хочешь?» Я спросил, что за фраза. Он сказал: «Ты имеешь право». И я согласился. Я сделал три вещи, которых сам от себя не ждал. Одну до сих пор помню, это был её портрет.

— А потом?

— А потом это стёрлось, и я на два года остался человеком, который знает, что мог, и больше не может, — сказал он. — Вот это и есть Перстень, Артём Сергеевич. Он не приказывает. Он снимает у тебя ту стенку, за которую ты сам держишься, и первое, что ты чувствуешь — благодарность.

Снова пауза, Хранитель смотрел на свой Перстень.

— Дальше был Сергей Клинов, — продолжил он. — Гравёр, как и она, но из Куйбышева. Сергею он сказал «ты никуда не уйдёшь». Сергей хотел уйти, он был семейный, всё время рвался домой. А Вите нужно было, чтобы мастерская держалась. И эти люди под влиянием Перстня стали первоклассными Мастерами. Владели Осколками, и творили. Вот только теряли себя.

— А что Стёпин?

— Ему было плевать на людей, ведь жил Цех, как он и хотел, — Хранитель хмыкнул. — Он сказал мне, что если я захочу — Наиля станет моей. Я… отказался. Тогда он подчинил её себе. Она была уверена, что хочет всего этого, и что счастлива. Но медленно сходила с ума.

Незавидная судьба.

— Наиля потеряла рассудок, оказалась в лечебнице для душевно больных. Клинов выпал из окна и разбился насмерть. И я был уверен, что всё это дело рук Стёпина. Но доказать не мог. Вот это, Артём Сергеевич, и есть ответ на ваш вопрос про то, чего я боюсь.

Хранитель снова помолчал.

— Я боюсь не силы. Сила — ерунда, силой человека можно ударить, а он потом встанет и будет тем же человеком. Я боюсь вещи, которая делает так, что спрашивать больше некого. Что ты потом навещаешь её в психушке, а она даже не узнаёт тебя.

— Восемьдесят шестой, — сказал я. — Что было в той комнате?

— Он снял Перстень, — сказал Ильдар Тагирович. — Прямо там, при мне, снял со среднего пальца и положил на стол. Я думал, у меня галлюцинация. Но он сказал мне носить, потому что ему он больше не пригодится. Я тогда решил, что победил. Я думал, что я его пристыдил, что я сломал его словами, что я за Наилю ему вот так ответил. Но оказалось, что он просто сдал его на хранение.

Он посмотрел на кольцо у себя на пальце.

— Когда я это понял, я решил, что моя цель — уничтожить все Осколки. Но я оказался слаб и для этого. Всё, на что меня хватило, пару раз запечатать свойства у ваших клиентов, чтобы напугать вас. Чтобы вам тоже было страшно. Но вы не такой…

Он стал снимать Перстень. Кольцо шло туго.

— Погодите, — сказал я.

— Артём, я не могу его больше носить, — сказал он. — Он мне четыре дня назад тут сидел и до шести утра объяснял, что мне надо отдать его вам. И он прав, и я это сделаю, но я даже это делаю по его слову. Я слабый человек, и я так устал!

Он протянул мне Перстень.

И в этот момент мы оба услышали, как наверху, за органом, поднимается крышка люка.

И из темноты медленно показался сам Стёпин.

* * *

Он не торопился. Он вообще никогда не торопился, это была его фишка.

Стёпин сошёл с последней ступени, отряхнул рукав и оглядел нас.

— Здравствуйте, Артём Сергеевич, — вежливо поздоровался он. — Что ж, я очень доволен.

Он сделал два шага и провёл ладонью по кирпичной кладке свода.

— Хорошая работа, — сказал он. — Кладку я делал сам. В восемьдесят первом, вдвоём с органистом, Генрихом Карловичем. Три месяца по ночам, землю выносили в вёдрах и рассыпали по клумбам вокруг. Он думал, мы прячем церковную утварь от исполкома. Я его не разубеждал.

— Вы копали эту крипту, — сказал я.

— Я её задумал, — поправил Стёпин. — Копал в основном Генрих. Он был моложе.

Он повернулся ко мне лицом.

— Ильдар, всё-таки ты меня не подвёл, — заявил он. — Думал, тебе не хватит духу, чтобы расстаться с Перстнем. Но ты всё-таки пересилил себя. Ну что же вы, забирайте, Артём Сергеевич.

Я медленно взял Осколок у Хранителя.

— Зачем весь спектакль? — спросил я. — Вы же можете просто забрать у меня Осколки?

— Не могу, — сказал Стёпин.

— Почему? Неужели боитесь?

— Нет, — он хмыкнул. — Просто Система меня отвергла.

Пауза. Я посмотрел на Стёпина.

— В каком смысле?

— Ильдар рассказал тебе, как я пытался воссоздать Цех. Тогда в распоряжении у меня было Зерцало и Игла. Ими и работали Сергей и Наэля…

— Наиля, — глухим голосом поправил Хранитель.

Надо же, он даже не помнил её имени.

— Наиля, — кивнул Стёпин. — Да. Но я знал, что Осколков больше. И тут в Саратове я случайно наткнулся на Монокль. Главный Осколок в том плане, что он давал доступ к Системе. Тогда профессор Соколовский как раз судорожно искал способ от него избавиться. Я благородно забрал его… И Система меня отвергла. То ли за отсутствие таланта, то ли за что-то другое… Но с тех пор я потерял возможность владеть Осколками. Иронично.

— Вы поэтому отдали Перстень Хранителю? — спросил я. — Вы поэтому ждали, когда я их соберу?

— И активно вас к этому подталкивал, — хмыкнул Стёпин. — Не всё было по моему плану. Этот придурок Гордеев чуть не попутал все карты. Но вы всё равно справлялись идеально. Здесь ваши игрушки молчат. Значит, вы будете выбирать головой, а не свойством. Мне нужен был ваш чистый выбор. И теперь все семь Осколков у вас. Осталось дождаться появления зрителей.

Снова раздался звук люка. В помещении начали появляться Валера, Верещагин, Соколовский, Наследники… В общем, все.

Стёпин всех пригласил на шоу. Уверенный, что всё идёт по его плану.

Я надел монокль, и перед глазами возникло сообщение системы.

"Внимание: собраны все семь Осколков Печати Первомастера.

Инициирована процедура Наследования".

* * *

Кирпич вокруг перестал быть кирпичом. И крипта исчезла.

Я оказался в мастерской, с высокими потолками и инструментами вокруг. Пользоваться Осколками в Крипте было нельзя, но похоже, процедуру Наследования это не касалось. Или же при сборе всех семи Осколков стало возможно путешествие к Первомастеру.

За столом сидел старик. Я узнал его, уже видел в других видениях.

— Ты собрал их, — сказал он. — Значит, пришло время выбора.

— Вы Первомастер.

— Меня звали иначе, — он отложил штихель. — Но давай так, будет даже проще. У нас мало времени. Ты хочешь спросить, правду тебе сказали про отбор. И да, это правда.

Я, честно говоря, до последнего надеялся на другое слово.

— Я хотел строгого отбора, — сказал старик. — Я в это верил. Я считал, что владеть таким вправе только сильнейший, и придумал, как отсеивать остальных. Задачи ставились нерешаемые. Меня не интересовало, решит ли человек, я заранее знал, что нет. Меня интересовало, до какой черты он дойдёт, понимая, что не решит.

— И многие доходили?

— Доходили все, — сказал он. — В этом и была беда.

Он посмотрел в окно.

— Я строил систему, которая должна была защищать, а она начала убивать. Я хотел, чтобы Осколки попадали к лучшим, а они попадали к самым жестоким, потому что самые жестокие охотнее прочих идут до черты, им нечего терять по дороге. Я хотел порядка, но получил войну. Я это понял слишком поздно. Теперь, стало быть, ты продолжишь моё дело.

— Почему же? — спросил я.

Первомастер глянул на меня, и я впервые увидел у него удивление.

— Это… очевидно. Намерения любого человека, владеющего всеми семью Осколками, будет одинаковым. Ведь люди таковы и есть. И на вас всё это время влияли ради этого выбора.

— Влияли, — согласился я. — На Артёма Краснова, тату-мастера из Саратова, у которого и Монокль-то оказался случайно. Предсказуемого слабого человека, думаю, он бы точно сделал такой выбор. Но вы ошиблись в одном.

— В чём? — почти прошептал Первомастер.

— Я — не он, — сказал я. — Я из другого мира и из другого времени. Артём Краснов — это имя, в которое я попал, и человек, чью жизнь я начал жить. Но я Игорь Ларин. И я здесь не для того, чтобы продолжать ваши ошибки. Я здесь, чтобы делать своё дело. Делать татуировки. Помогать людям. И точно не устраивать бойню за Осколки.

Я озвучил свою главную тайну. Потому что здесь меня не мог слышать никто, кроме Первомастера.

Первомастер выглядел шокированным. Он молчал довольно долго.

— Все они говорили что-то похожее, — наконец сказал старик. — Каждый считал себя исключением. Ты только что отобрал кольцо у сломанного старика и стоишь тут с семью моими вещами.

— Я их сейчас раздам.

— Все так говорят. Что ж, посмотрим.

Внешнее воздействие прервано.

Право Наследования подтверждено.

* * *

Крипта была на месте, только теперь в ней было полно народу. И все смотрели на меня.

— Вы вернулись, — дрожащим голосом сказал Стёпин. — Мастер.

— Вернулся, — хмыкнул я. — И сделал свой выбор, как вы того и хотели.

Комната больше не глушила. Верстак признал хозяина.

"Доступно: изменение сути Осколков.

Действие необратимо.

Подтвердить?"

И я подтвердил.

"Суть Осколков изменена.

Функция подчинения удалена безвозвратно.

Функция ремесла сохранена".

— Цех будет, — сказал я громко. — Но не орденом. Без отбора, без поединков, без испытаний, которые нельзя пройти. Сообществом мастеров. Кто хочет учиться — тот учится. Кто хочет учить — тот учит. Кто ворует чужое — уходит, и это единственное правило, которое я предлагаю записать сегодня.

Я протянул Зеркало Валере.

— Оно твоё. Ты им работал раньше, работай дальше.

Валера осторожно взял его.

Брошь я отдал Верещагину.

— Ваша семейная ценность, вам ей и распоряжаться.

Чашу, Цепь и Иглу — Тамаре, чтобы та раздала Наследникам.

Монокль остался у меня. Это был мой инструмент, без него я уже не работал.

Перстень отдал Михаилу. Он был уже неопасен, а учёному будет интересно его изучить.

Стёпин схватился за голову.

— Вы всё разрушили, — прошептал он. — Что вы наделали⁈ Люди умирали за то, чтобы это собрать. Искали списки, ездили по всей России! Вы смогли собрать их всех, чтобы тут же раздать снова! Ничего не изменилось. Это не Цех, это кружок при доме культуры. Через десять лет от него не останется ничего.

— Может быть.

— Вы должны были выбрать!

— Я выбрал, — сказал я. — Это был мой выбор. И вам на него не повлиять.

— Через год вы сами соберёте их обратно, — заявил Стёпин. — Не из жадности. Потому что кто-то из ваших сделает плохую работу, и вы решите, что нужен надзор.

Он посмотрел на нас всех и медленно ушёл.

* * *

От стены отделился Гордеев.

Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть ни поспешным, ни опоздавшим.

— Артём Сергеевич, — ровно начал он. — Я вынужден заметить, что предметы такого рода подпадают под определение культурных ценностей. Существует процедура учёта. Есть вопрос происхождения. Я как представитель…

— Вы не имеете к этому отношения.

Он моргнул.

— Простите?

— Это наследие мастеров, а не чиновников, — сказал я. — Мастера сегодня договорились. Вас среди них нет.

— Вы отдаёте себе отчёт…

— Отдаю. Составьте бумагу, Аркадий Петрович. Я серьёзно, без издёвки, составьте бумагу, укажите в ней, что именно вы изымаете и на каком основании, и мы её обсудим в рабочем порядке.

Он постоял, подумал над моими словами. Понял, что тоже проиграл.

Он ушёл вторым.

* * *

После ухода Гордеева некоторое время царил всеобщий хаос. Разговоры о будущем Цеха, об Осколках.

В этих разговорах не принимали участие двое. Хранитель, который продолжал кутаться в плед, наслаждаясь долгожданным покоем.

И я.

Потому что Система написала мне новое сообщение.

«За заслуги перед Цехом пятый ранг „Архимастер“ достигнут».

«Готовы принять награду?»

Неужели это конец в этом мире?