Ответа на свой вопрос я так и не нашёл. Новые воспоминания мне не открылись, а Система на этот счёт не сказала мне ничего дельного.

Зато дала новый отсчёт, ровно 100 начертаний до присвоения ранга Архимастер.

И до возвращения в свой мир… В который я сейчас хотел меньше всего. В этом мире у меня теперь было всё. Работа, друзья, Вика. Всё то, чего не было в прошлом мире.

Спустя ещё несколько дней Гордеев благодаря своим связям раздобыл адрес квартиры, которую снимал Хранитель. И мы с Соколовским поспешили туда.

— Странно, что дверь не опечатана, — заметил Соколовский. — Если бы кто-то заявил об исчезновении, тут бы уже работала полиция.

— Никто не заявлял, — сказал я. — Ильдар Тагирович не тот человек, о котором заявляют. А сама квартира, видимо, всё ещё проплачена.

Я толкнул дверь и она легко открылась. Мы вошли внутрь.

Это само по себе было плохим знаком. Или, наоборот, слишком хорошим.

Однокомнатная квартира. Кухня три на два, комната метров восемнадцать, крошечный совмещённый санузел. Никакого разгрома. Ни перевёрнутых ящиков, ни разбросанных бумаг, ни следов борьбы.

— Он не убегал, — сказал я. — Он просто ушёл, даже дверь за собой не закрыл.

Я прошёл на кухню. На столе лежал конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо тетрадный лист.

«Я ушёл туда, где не навредят. Не ищите».

Всё. Ни подписи, ни даты, ни объяснений. Но оставлен конверт явно либо для меня, либо для Наследников.

— «Где не навредят», — повторил Соколовский, читая через моё плечо. — Двусмысленно, не находите? Где не навредят ему? Или где он не навредит?

— Вот именно, — сказал я.

Формулировка была выбрана специально. Ильдар Тагирович был из тех, кто взвешивает каждое слово. Я положил записку обратно в конверт и убрал в карман куртки.

Потом осмотрел комнату, нашёл в тумбочке забытые механические часы на потёртом кожаном ремешке. Взял их в руку.

Личная вещь. Настоящая, ношеная, впитавшая в себя человека. Я активировал «Долгий взгляд».

Очутился в другой комнате, видимо, в Казани. За столом сидел Ильдар Тагирович, только было ему лет сорок пять. Волосы ещё тёмные, только на висках проступала седина. Напротив него, в кресле, сидел широкоплечий человек.

— Ты не понимаешь, — сказал Ильдар Тагирович. — Ты играешь с тем, чего не знаешь.

— Я знаю больше тебя, — резко ответил второй. — Просто ты боишься это признать.

— Дело не в знании. Дело в мере.

— Мера — это то, что придумывают слабые, чтобы оправдать свою нерешительность.

Ильдар Тагирович нахмурился

— Ты уже потерял двоих, Витя. И всё равно продолжаешь.

Пауза.

— Они знали, на что идут.

— Они верили тебе.

— Это одно и то же.

Хранитель встал. Прошёл к окну, помолчал.

— Я не буду с тобой спорить, — сказал он. — Но я тебя предупреждаю. Если ты не остановишься, этим займусь я.

Человек в кресле медленно поднял голову и положил правую руку на подлокотник. На среднем пальце сидел перстень.

Я узнал его сразу. Перстень Хранителя.

— Займись, — спокойно сказал человек в кресле. — Только помни, кто дал тебе право.

Изображение задрожало, и я очутился снова в квартире, которую снимал Хранитель.

Рассказал Соколовскому то, что успел увидеть.

— Но перстень был у Ильдара Тагировича, — тут же заметил профессор.

— Был, — согласился я. — Но тогда он был у другого человека.

Соколовский снял очки.

— Есть два варианта, — сказал он. — Первый, перстней несколько. Скажем, это знак принадлежности к Цеху, и такие носили все мастера определённого уровня.

— Это невозможно, и вы сами это знаете, — покачал я головой. — Перстень только один. И он перешёл от того человека к Хранителю. Вопрос в том, как именно перешёл.

Соколовский хотел что-то ответить, но тут в квартиру пришёл сам Гордеев.

За его спиной маячили двое. Те самые, кто накидывал мне мешок на голову.

— Так, — сказал Гордеев. — Так-так-так. Начали вечеринку без меня. Артём, ничего не хотите мне рассказать?

— О чём вы? — уточнил я.

— Я сказал вам, что планирую заняться Хранителем, а потом тот чудесным образом исчез, — проговорил Гордеев. — Странное совпадение, не находите?

— Это действительно совпадение, — пожал я плечами. — Я тоже ищу Хранителя.

— Ну конечно, — Гордеев явно не спешил мне верить. — Сами и ищите… И я должен поверить, что вы вовсе не предупреждали его, и он не поэтому сбежал?

— Мне незачем было его предупреждать, — пожал я плечами. — Теперь я владею Чашей, и у меня союз с Наследниками. Хранитель — последняя инстанция, чтобы закончить эту эпопею. И я действительно тоже не знаю где он.

— Я буду его искать, — Гордеев дал знак своим людям, и направился к выходу. — И вы мне не помешаете.

И вышел за дверь. Я тяжело вздохнул.

Мы и сами будем искать дальше. Хранитель, что за игру ты затеял?

* * *

Я вернулся в студию, и меня сразу поймала Марина.

— У тебя запись на пять, — сообщила она. — Андрей. Он у тебя уже был, несколько месяцев назад, ты набивал ему колодец.

Я его помнил хорошо. Психолог, лет тридцати пяти, спокойный, обстоятельный. Жаловался на собственное выгорание.

— Коррекция? — спросил я.

— Сказал, что да, — кивнула Марина.

Андрей пришёл точно ко времени.

— Артём Сергеевич, у меня проблема, — сразу же заявил он. — Я не знаю, к кому ещё идти.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Оно перестало работать, — сказал он.

— Что именно?

— Всё, — он потёр виски. — Помните, вы сделали мне колодец. И после этого… я не знаю, как объяснить, чтобы не звучало как бред. Но мне стало легче. Не в смысле «поднялось настроение». Я просто начал восстанавливаться. Раньше после приёма я приходил домой и лежал два часа, ничего не мог делать. А после татуировки… Я научился говорить «нет» людям. Это вообще фантастика, после той татуировки внутри словно что-то стало работать так, как надо. Я всегда брал больше клиентов, чем мог. А тут вдруг стал… естественно отказывать. Без чувства вины.

Всё правильно, он перечислял свойства, которые дала ему моя татуировка. Просто сам этого не знал, но явно что-то чувствовал.

— А потом?

— А две недели назад всё закончилось. Постепенно, не резко. Сначала я стал чуть медленнее восстанавливаться, снова начала появляться усталость. Потом опять начал соглашаться на дополнительные приёмы, лишая себя отдыха. И в какой-то момент я понял, что всё вернулось на круги своя. Только ещё хуже.

— Почему хуже?

— Потому что раньше я не знал, что бывает по-другому.

Честный ответ.

— Что у вас происходило за это время?

— Работал. Много работал, если честно, но по своему желанию. У нас открылся новый волонтёрский кризисный центр. Люди после ЧС, после потерь, кому не по карману частная терапия. Меня позвали, ну и я согласился. А там стал брать много смен, отдыха почти не было.

Всё понятно.

— Так, а ко мне вы зачем пришли? — спросил я.

— Так татуировка та стала… бледной, — пояснил Андрей. — Выцвела словно. Решил, надо сделать коррекцию. Смешно звучит, но решил, может в этом всё дело.

— Давайте посмотрю, — кивнул я.

Татуировка была на левой лопатке. Колодец, родник. Визуально всё выглядело нормально. Заживление прошло хорошо, линии держались. Но она поблёкла, да. Я посмотрел через монокль, и увидел, что свечение стало куда слабее.

Начертание было на месте. Оно не было разорвано, не было расплетено, не было изувечено чужим вмешательством. Никаких следов запечатывания Перстнем.

Оно просто выцвело. Андрей умудрился очень быстро расходовать начертание.

«Внимание: свойства утрачены на 80 %. Для обратного закрепления свойств рекомендуется провести коррекцию татуировки».

Очень вовремя, Система. А раньше она про «срок годности» татуировок мне не писала.

Вероятно, для этого был слишком низкий ранг.

— Я проведу вам коррекцию, — сказал я. — Но вы должны понимать, что нельзя отдавать всего себя работе. Надо думать и про свой отдых. Если с вами что-то случится, то уже никто не сможет помочь другим людям.

Я добавил в эскиз небольшое ведро на краю.

— Вы черпали воду для других, но забывали пить сами. У вас в образе нет ни одного места, где вода остаётся вам, — пояснил я. — Ведро — это ваша доля, которую вы забираете до того, как начнёте раздавать.

— А если я его тоже отдам?

— Отдадите, — согласился я. — Один раз. Второй. А на третий посмотрите на плечо в зеркале и вспомните, зачем оно там.

Он рассмеялся.

— Знаете, это чистая когнитивно-поведенческая терапия. Внешний якорь для формирования нового паттерна.

— Наверное, — сказал я. — Я в этом не разбираюсь. Я татуировщик, а не психолог.

«Начертание активно».

Я провёл коррекцию, добавил новый элемент.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: желание продолжать помогать людям, не разрушая себя».

«Оценка: Отлично».

«Работа выполнена по восстановленному руслу с добавлением нового узла. Композиционный дисбаланс устранён. Мастер верно определил причину истощения и устранил её источник, а не следствие».

«Свойство восстановлено: „Восстановление“».

«Свойство восстановлено: „Границы“».

«Свойство новое: „Мера“. Носитель интуитивно чувствует момент, когда пора остановиться и наполнить себя. Свойство работает как предохранитель, не позволяя выгореть дотла».

«Прогресс к следующему рангу: 4/100».

Андрей подошёл к зеркалу и долго рассматривал плечо через зеркало.

— Спасибо, — сказал он мне. — Я обещаю, что теперь буду поступать правильно.

Он расплатился и ушёл. Забавно. Про Начертания он не знал, но интуитивно пришёл за помощью ко мне. Единственному человеку, который мог помочь. И помог.

За это я и любил свою работу.

* * *

На следующее утро в студию пришла Влада. Девушка лет двадцати пяти, в длинном чёрном платье, с волосами чёрного цвета, забранными в высокий хвост. Серебряные кольца на каждом втором пальце.

Она вошла, внимательно осмотрела студию.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я на консультацию. Влада.

— Артём, — представился я. — Проходите, присаживайтесь.

Она села, положила на стол телефон и открыла на нём фотографию.

— Я вам сразу покажу, что я хочу, чтобы не тратить время на слова.

На экране был готический собор, снятый снизу. Красивое архитектурное сооружение со шпилем, горгульей на карнизе и витражной розой.

— Кёльн? — спросил я.

Она подняла бровь.

— Реймс. Но вы были очень близки.

— Я не специалист, — улыбнулся я.

Просто про собор в Кёльне знали в моём мире.

Влада убрала телефон.

— Вот это я хочу использовать как референс. Татуировку на бедре, вот этот самый собор.

— Размер серьёзный.

— Я знаю, готова к нескольким сеансам.

Я взял листок и карандаш, начал набрасывать пропорции.

— Скажите, а почему готика?

Обычно этот вопрос ставит людей в тупик, но Влада не растерялась ни на секунду.

— Потому что все думают, что готика это что-то мрачное, — ответила Влада. — Черепа и вампиры. А готика — это стремление вверх. Романские храмы всегда были слишком тяжёлыми, с толстыми стенами. А потом кто-то придумал, как перераспределить нагрузку, и стены заменили на окна. И получились вот такие произведения архитектуры.

Она говорила быстро, увлечённо. Заметно, что она правда этим увлекалась.

— Здание, которое раньше было тёмным и холодным, вдруг стало светлым. Это же немыслимо для двенадцатого века! И строили их по сто, по двести лет. Один мастер начинал, его внук заканчивал.

— И никто не видел результат.

— Никто, — кивнула она. — В этом и суть. Они строили то, чего не увидят. Готика — это про то, что даже из тьмы можно построить что-то великое. И мастерам было достаточно того, что они делали это, даже не видя результата.

Я отложил карандаш.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь я знаю, как это делать.

Я развернул к ней набросок.

— Стиль выберем лайнворк. Нам как раз подойдёт для архитектурной точности. Но внутри оконных проёмов сделаем плотный блэкворк. Так мы получим глубину. И необходимый объём.

— А роза?

— Роза — единственное светлое пятно во всей композиции. Контур тонкий, заливки почти нет.

Влада посмотрела на набросок.

— Отлично, — кивнула она.

Начали в тот же день.

«Начертание активно».

Первый сеанс — это всегда каркас. Я перенёс трафарет, выверил вертикаль по ноге. Со сложными проектами всегда нужно строго выверять анатомию, чтобы рисунок смотрелся гармонично. И начал забивать контур.

Система давала подсказки, и работа шла хорошо. Влада ни разу не попросила перерыв, хотя внутренняя часть бедра была не самым приятным местом.

За пять часов провели первый сеанс.

«Начертание приостановлено».

«Работа не завершена. Промежуточная оценка выполненного этапа».

«Свойство (промежуточное): „Устремление“. Носитель ощущает, что любое движение вперёд, даже самое малое, имеет смысл. Образ собора, растущего от сеанса к сеансу, служит постоянным напоминанием: великое создаётся постепенно».

«Прогресс к следующему рангу: 4/100 (без изменений)».

Влада внимательно осмотрела результат, улыбнулась. Расплатилась у Марины, записалась на следующий сеанс и ушла.

* * *

В субботу я решил съездить к родителям. Не был у них уже очень давно.

Мама открыла дверь и сразу начала причитать, что я похудел. По сравнению с телом, которое досталось от предыдущего Артёма, правильный рацион, зарядка и тренировки наоборот, выдали мне прибавку в весе. Здоровую, в виде мышц.

Но спорить с матерью было бесполезно.

Отец сидел на кухне. Выглядел он неплохо, но всё-таки было видно, что здоровье его ухудшилось. Та операция не прошла бесследно, он начал сдавать.

— Здравствуй, сын, — кивнул он.

— Рад видеть.

Мама поставила чайник, начала выставлять на стол всё, что было в холодильнике.

— Как ты? — спросил я отца.

— Нормально.

— Отец, — нахмурился я.

Он вздохнул.

— Устаю быстро, — признался он. — Раньше смену отстоял и хоть бы что. А сейчас четыре часа, и меня выключает. Врач говорит, надо реабилитацию проходить. Физиотерапия, массаж.

— Так проходи.

— Тридцать восемь тысяч курс, — сказал отец. — Бесплатно там что-то ждать долго, да и посоветовали платно лучше. А по-хорошему два курса надо, с перерывом.

— Я оплачу.

— Не надо.

— Отец.

— Я сказал, не надо, — он нахмурился. — Ты мне не отец, чтобы меня содержать.

— Я тебе сын, — я поставил кружку. — И я не содержу, я оплачиваю лечение. Это разные вещи.

Мама застыла с тарелкой в руках, не решаясь встревать в разговор.

Отец молчал.

— У тебя-то откуда такие деньги? — спросил он.

— Из студии. Отец, у меня четыре человека в штате и запись на месяц вперёд. Средний чек двадцать пять тысяч. Я не богач, но семьдесят шесть тысяч у меня есть.

Он покачал головой.

— Ладно, — сказал он.

И это «ладно» далось ему тяжело, я это видел.

Из комнаты вышла Даша. Сестра за последние месяцы, что я её не видел, похорошела. Походила уже не на нескладного подростка, а на юную девушку.

— Привет, — улыбнулась она. — А чего такие хмурые?

— Да так, — махнул я рукой. — Рассказывай, как у тебя дела.

Следующий час Даша рассказывала про свои новости, а я слушал. Затем они с матерью ушли, оставив нас с отцом вдвоём.

— Артём, — сказал он. — Я тебе кое-что скажу. Один раз скажу, потом не буду.

Интересно.

— Я на тебя смотрю последний год, — начал он. — И не узнаю. Ты словно стал другим человеком. Ответственным, взрослым, рассудительным. Я думал, что это всё напускное, и скоро пройдёт. Но нет, не проходит. У тебя своя студия. Своё дело. Нам начал помогать финансово.

Кредит на лечение отца я давно закрыл, да и по мелочи деньги им переводил часто.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я тобой горжусь, Артём.

Я замер. Больше полугода чинил всё то, что ломал Артём до меня. Вытаскивал его из долгов. Находил людей, с которых он брал предоплату, и закрывал эти вопросы. Разобрался с «другом», который втянул в сомнительный бизнес. Наладил работу.

Отец гордился мной. И мне было приятно это слышать.

Как было приятно и то, что у меня теперь есть отец.

— Спасибо, пап, — сказал я.

Мы просидели так минуты две, молча. А потом я отправился по другим делам.

* * *

В понедельник мне позвонил главный редактор Яковлев.

— Артём Сергеевич! — загремел в трубке его голос. — Живы? Не пропали?

— Жив, Ион Яковлевич, — хотя с нынешними проблемами это достижение.

— Отлично. Тогда у меня к вам дело. Нужна колонка к пятнице.

Я взял ручку и свой блокнот, приготовился записывать.

— Тема?

— Хочу про портреты, — тоном капризной дамы заявил Яковлев. — Чем отличается портрет от фотографии. Почему даже сейчас многие любят заказывать портреты у художников. И что сам художник вкладывает в свои работы.

Близкая и интересная мне тема.

— Сделаю, — пообещал я.

После этого я пришёл в студию, и погрузился в работу. В эти дни вообще максимально сфокусировался на обычной работе и жизни. От Хранителя новостей не было, Наследники и Гордеев продолжали его искать. У меня же был небольшой перерыв.

Вечером я остался в студии один. Один из клиентов заказал проект рукава, и мне надо было поработать.

И тут ко мне в студию вальяжно зашёл человек. Шут окинул его взглядом и дальше принялся спать.

Пожилой, лет семидесяти, сухой и поджарый. С очень прямой спиной, короткими седыми волосами, в пиджаке и рубашке.

— Добрый вечер, Артём Сергеевич, — сказал он. — Прошу прощения за вторжение. Меня зовут Стёпин Виктор Алексеевич.

Голос я узнал, голос из того воспоминания. Так вот кто это был.

— Я ищу Ильдара Тагировича, — добавил он. — И, кажется, вы тоже. И я хочу поговорить с вами.

— О чём же? — поинтересовался я.

— О Цехе, — он вальяжно устроился в кресле. — О том, чем он был на самом деле, а не в той сказке, которую вам рассказал Ильдар. Об Осколках, всех семи. И о том выборе, который вам предстоит сделать. Довольно скоро.

— Я уже сделал выбор, — сказал я. — В кирхе. При свидетелях.

Стёпин улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он. — Я там был.