— Сахар? — кричит он. — Молоко?

— И того, и другого побольше.

— Ты идёшь на работу? — Он снова начинает насвистывать.

— Ни в жизни. — Тянусь к телефону и набираю номер руководителя, чтобы сказаться больной. Сейчас полвосьмого — до восьми её не будет, так что если оставлю сообщение, не придётся отвечать на вопросы и слушать, как она нетерпеливо вздыхает при мысли о неполном штате. Её жизнь поглощена рабочим кубиклом и документами, разложенными на столе, — поступками подчинённых. Весь день она склоняется над компьютером — как будто молится Богу. Этому Богу она отдаёт душу. Её сердце бьётся ради него, и она позволяет ему затуманивать разум, гасить страсти. Вот уж паразит, не то слово.

Телефон звонит трижды. Включается автоответчик. — Вы позвонили в офис Риты Сомсби. Меня сейчас нет на месте. Оставьте сообщение после сигнала.

Сигнал металлический, резкий. Я изо всех сил стараюсь говорить больным голосом. — Рита, это Джина. Я всю ночь не спала — расстройство желудка, наверное, тот грипп, что ходит. Меня не будет. Пока.

— Ты звучала как кошка в охоте. — Рико стоит передо мной. Он надел мою красную шапку и красные ангорские рукавицы. — Нашёл на кухонном столе. Обожаю. — Выглядит нелепо и старается не засмеяться, когда чуть наклоняется, чтобы подать мне дымящуюся чашку кофе. — Мяу, — тянет он высоким голосом. — Кошка в охоте — больше ничего не пришло в голову, пока ты была на телефоне.

— Я старалась звучать больной. — Делаю глоток кофе. Хорошо.

— Вы звучали больно, поверьте. — Шапка сдвинута набекрень, рукавицы тесноваты для его больших рук. Он кружится по комнате — как пьяная драг-квин. Я начинаю смеяться и не могу остановиться. У Тони не было чувства юмора. С ним нельзя было дурачиться — и только сейчас я понимаю, как скучала по смеху.

Он останавливается, руки на бёдрах. — Я видел, как детектив Харрис разъезжал туда-сюда по улице, пока ты спала. — Рико садится напротив меня, снимает шапку, потом медленно стягивает рукавицы — как будто делает стриптиз. — Этот человек считает меня прирождённым убийцей. Он не знает, что я — Королева Рико.

Интересно — переодевается ли он в женское и ходит в Даунтаун тусоваться с девчонками под эстакадой, покачивая пальцами в стразовых кольцах и встряхивая запястьями с браслетами.

— Никак от него не избавлюсь, понимаешь. — Рико смотрит в окно.

— Он просто следит за мной. Вот и всё.

— Не уверен, что только это — смотрит на тебя так…

— Как он смотрит?

— Как будто втрескался в тебя.

— Ты несёшь чепуху. — Беру кружку с кофе в ладони. Тепло приятно. — Я всё думаю о нашем разговоре — о чёрной девчонке и о том, можно ли фотографировать призраков и всё такое.

— Думал, это был сон. По-моему, мы оба могли видеть один и тот же сон одновременно. — Рико теперь серьёзен. — Ты когда-нибудь пробовала фотографировать своего парня Тони?

— Пробовала, но снимки всегда получались слишком тёмными, слишком размытыми — всё что-то не так. Из всех значимых людей в моей жизни он единственный, кто…

— Прошлой ночью мне приснилось, что Харрис засадил меня в Райкерс, — перебивает Рико.

— Просто ещё один сон.

— Может быть, — но мои сны иногда сбываются. — Он откидывается назад. Глаза у него налиты кровью, под ними тёмные круги. Настроение изменилось. Снег снова валит густо.

— Ну, мы тогда два сапога пара. — Я рада, что Рико здесь. Прошлой ночью было бы ужасно без него.

— Церковь. Ты когда-нибудь туда совалась? — Он смотрит на картину Элли — может, пытается разгадать её послание.

Я качаю головой. — Много там фотографировала. Вот и всё. Всякий раз, когда я была близка к тому, чтобы обследовать её, появлялся Даниэль — то есть детектив Харрис.

— Даниэль, значит? — Он тихо смеётся. — Поехали на поезде в Гарлем, подруга. Может, то, что мучает нас обоих, — там.

— Я слишком устала.

— Усталость — ерунда. — Он натягивает через голову свитер, хватает куртку и быстро надевает. Подбирает моё пальто с пола. — Ну же, надевай.

Он набрасывает мне на плечи пальто, шлёпает мне на голову шапку, сует сумку в руки и ведёт к двери.

Я обматываю шею шарфом, застёгиваю пальто и следую за Рико по лестнице. — Что тебя так раззадорило? — Я не поспеваю за ним. У него длинные ноги, и он прыгает через две ступени.

Он останавливается, ждёт, когда я догоню. — Просто нутром чую, подруга. Войди в моё положение.

Я больше ничего не говорю, пока мы выходим на обледенелый тротуар. Проходим квартал, потом нырпяем в метро. Поезда грохочут, бездомные бредут, как зомби, с вытянутыми руками, и тёмные вещи скользят по рельсам. Так холодно, но…

— Я видел это во сне, — говорит Рико, отвлекая меня. — Не задавай слишком много вопросов.

— Что? — Входящий поезд останавливается.

— Я ничего не сказал.

Снюсь ли я сейчас?

Рико берёт меня за руку. — Пошли.

Метро останавливается перед нами, двери открываются — люди выходят, двигаясь будто полуживые — или полумёртвые, — с портфелями, в чёрных пальто и шапках, глядя прямо перед собой пустыми глазами.

Мы садимся. Свет гаснет, когда поезд трогается, и я думаю — почему Рико вдруг так взбодрился, что принесёт этот день и выживем ли мы.

14

Свет в метро мигает и снова гаснет — нас поглощает темнота. Шаги топчутся в вагоне, и что-то, похожее на большой пакет или сумку, с глухим звуком падает на пол рядом. Слышу напротив нас знакомый женский голос — тихий и дрожащий. — Это страшно, надо было взять автобус или такси.

Никто ей не отвечает.

Пока поезд идёт — трясётся и грохочет под землёй, — я представляю людей наверху, вижу, как они идут в блеске снежного дня, не подозревая о том, что происходит внизу. Может, Ад ближе, чем мы все думаем. Может, это просто бесконечная поездка в метро в мрачной темноте — пассажиры заперты внутри и мечтают когда-нибудь вернуться в мир, который вращается вокруг живительного солнца. Может, Ад — это планета, о которой никто не говорит, клубок греха и зла, существующий рядом с нами — по ту сторону завесы смерти, — населённый самыми мерзкими тварями. Может, эти твари способны перемещаться между своим миром и нашим. Или, может быть, просто может быть — всё принадлежит им, и мы не можем с этим ничего поделать.

Свет внезапно включается, открывая двух пассажиров напротив нас. Подруга моей сестры Лиза — и ещё одна женщина в лыжной маске поверх лица. Глаза Лизы беспокойно бегают туда-сюда, она бледнее, чем мне запомнилась. Похоже, она предпринимала бесплодные попытки выпрямить свои непослушные волосы: несколько ровных неровных прядей обрамляют изможденное лицо. Чёлка — жирные колечки, всё остальное — густой клубок завитков и слипшихся волн. Она держит спутницу за руку — как ребёнок держит родителя. Приглядываюсь — на Лизе чёрный кружевной пиджак, когда-то принадлежавший Элли. Он обтягивает грудь и талию, а кожаная юбка — тоже бывшая Лизина — облегает так плотно, что ещё больше подчёркивает несоразмерность ног. Она начинает плакать, слёзы полосуют лицо, густой макияж размазывается. Кажется, она не замечает меня, хотя я прямо перед ней. — Не люблю метро, — говорит Лиза своей спутнице. — Я же говорила.

Спутница оборачивается к ней. — Заткнись, нытик, — шипит она. — В моей кровати ты не жаловалась.

Интересно — почему Лиза не замечает меня. Она настолько поглощена своими страданиями и самокопанием, что не может сосредоточиться на окружающем? Её спутница меня замечает — и улыбается. Хотя лыжная маска закрывает лицо, прорезь для рта открывает улыбку и зубы, кажущиеся мне смутно знакомыми.

Десяток или больше людей набились в вагон — должно быть, перешли из другого отсека во время затемнения.

Лиза оглядывает вагон метро — всё ещё не замечая меня и Рико, — но теперь пристально изучает других. Словно жертвенный агнец, ожидающий заклания ведьмами в кровавую луну, она следит за остальными с нервной неуверенностью.

Я тоже смотрю пристальнее. Пассажиры выглядят неестественно при ближайшем рассмотрении. Это едва уловимо, но неоспоримо. Неправильные — сгорбленные, с удлинёнными пальцами, вцепившимися в поручни, сидящие, скрестив ноги на скамейках, — все они, кажется, смеются над Лизой, качают головами. Это Нью-Йорк. Людям плевать на твою сексуальность или о чём ты говоришь в метро, — и всё же…

Я поворачиваюсь к Рико. — Что-то не так. Этот поезд, он…

— Мы переступили какую-то поганую черту. — Он хватает меня за руку, и я чувствую, как ему страшно. — Мы выходим на следующей. Возьмём такси. У тебя есть деньги?

— Да. — Прикусываю губу — надеюсь, это остановит дрожь. — Почему Лиза меня не узнаёт?

— Меня тоже не узнаёт. А мы встречались сотни раз. — Рико смотрит на перрон, пока поезд замедляется. — Но здесь всё иначе.

Поезд со скрипом останавливается. — Мы на Columbus Circle, — шепчу ему. — Между Canal и сюда — много остановок. Надо было выйти раньше.

Движение пассажиров отвлекает меня, я оборачиваюсь и вижу, как они толпятся вокруг Лизы и её спутницы. Женщина в лыжной маске начинает гладить ноги Лизы, медленно задирая юбку выше бёдер, открывая густые лобковые волосы над розовыми припухшими губами. Она грубо раздвигает ноги Лизы.

— Не здесь, — скулит Лиза.

Спутница срывает лыжную маску. Взъерошенные волосы блестят от пота. Кровь капает с кольца в носу. Хотя поначалу Лиза немного сопротивляется, странные мужчины и женщины жадно по очереди проникают в неё пальцами, лапают — и в конце концов она начинает двигаться в ритм их толчков. Она стонет, потом кричит, и я не могу понять — приоткрытый рот и закатившиеся глаза означают удовольствие, боль или то и другое.

Поезд останавливается, и мы с Рико бросаемся к открытой двери. Когда поезд снова трогается, кровь брызжет на окна — резко, с силой.

— Не смотри, — говорит Рико, тянет меня за собой, прежде чем я успеваю закричать. — Пошли!

Мы бежим по перрону — мимо людей, идущих будто едва живые, мимо других, прислонившихся к скамейкам с неподвижными мертвецкими лицами из черепов и костей. Поднимаемся по ступеням и выходим на свет. Глубоко дышим — нас встречает порыв снега.

Рико поворачивается ко мне, пока мы замедляемся до быстрого шага. — Джина, ты знаешь, правда?

— Что? — спрашиваю я, всё ещё оглядываясь каждые несколько секунд — не следует ли кто-то из этих тварей за нами.

— Лиза, ты знаешь о Лизе, да?

— Что с ней, я…

— Её нашли мёртвой у бара на Лексингтон несколько месяцев назад. Кто-то сильно порезал её там. Сама понимаешь — там. — Он указывает себе в пах. — Это была не Лиза в том поезде — просто кто-то, похожий на неё. И те люди вовсе не были людьми.

— Это было как Ад, — говорю я ему.

— Ад Лизы, — поправляет меня Рико, осеняя себя крестным знамением. — Твоя сестра была как мы — видела вещи и всё такое, — но была злой, и это зло оживляло тех поганых тварей. Она возилась с дерьмом — с плохими людьми, плохой магией.

— О чём ты, блядь, говоришь? — Хочется кричать, хочется остановиться и передохнуть, хочется прочистить голову и подумать, — но я просто иду вместе с ним. — Моя сестра была странной, эксцентричной — чёрт, может, иногда сумасшедшей, — но она не была злой.

— Подруга, ты сама знаешь, что была. Ты это знаешь.

И я знаю. Он прав — просто не хочу признавать этого, не хочу думать о сестре в таких категориях. Чувствую себя опустошённой и разбитой — как будто нужно сесть и спать, пока всё это не пройдёт. — Ты думаешь, она виновна в том, что произошло там? — спрашиваю я. — Думаешь, она за всем этим стоит?

Рико кивает.

— Но как?

— Не знаю, всё ли она сделала сама, — говорит он. — Надо ехать в церковь.

Он шагает с бордюра и тормозит такси. Прежде чем я успеваю что-то сказать или возразить, он запихивает меня внутрь, садится следом и называет водителю адрес старой церкви в Гарлеме.

Такси рывком трогается, мы движемся в потоке машин.

— Раньше не говорил тебе этого, — объясняет Рико, глядя прямо перед собой и говоря медленно. — Но у твоей сестры было много любовников, ладно? Я думал о том, как она вела себя в последний раз, когда я её видел, — кое-что она говорила. У неё был любовник — какой-то парень из Гарлема. Особенный — не просто интрижка на одну ночь. Его настоящего имени не знаю, ни разу не встречался, но она рассказывала о нём, называла каким-то странным прозвищем. Хоть убей — не могу вспомнить каким. Говорила, что он вроде знахаря, занимается вуду или что-то в этом роде. Говорила, что это круто, что постигает совершенно новую религию. — Он поворачивается и смотрит мне в глаза. — Но может, это было нечто большее.

— Наверное, куча ерунды, вот и всё. Она всё время выдумывала. Этот парень, скорее всего, какой-то занудный пастор — Элли вечно преувеличивала, ты же знаешь. — Думаю о диких историях, которые Элли сочиняла в детстве. Она обожала фильмы ужасов и книги. Убеждаю себя, что она, должно быть, морочила голову Рико.

— Нет, послушай. — Рико нетерпеливо качает головой. — Я знал нескольких старух из испанского Гарлема. Они занимались много чего магией с кореньями и камнями — лечили больные суставы, помогали женщинам забеременеть — что-то в этом роде. Но они говорили — у магии всегда есть тёмная сторона. Некоторые люди зацикливаются, становятся эгоистичными. Если всё делаешь правильно — всё может хорошо сложиться. Можно раздобыть всё что угодно: деньги, хорошие машины, хороший секс, власть — что хочешь. Но если делаешь неправильно, тогда буквально — и я имею в виду буквально — весь чёртов Ад вырвется наружу. — Рико снова выглядит испуганным. — Элли говорила, что её мужик приносил в жертву кур во время своих церемоний. Кто знает — может, потом он перешёл к людям. Может, вот что за кошмар был найден в церкви.