— Мы оба знаем, зачем ты пришла. Немного повеселиться с ДеКанном — и потом вернёшь моё.

— Так ты добрался до сестры? Ты тоже был в её снах?

Чёрная птица садится за окном, клюёт в заснеженное стекло — как будто отвечает за него, — потом улетает. Кровь размазана по стеклу.

ДеКанн тянется, касается моей руки. Плоть горячая, живая. — Ложись. — От него несёт старым потом, гниющими городскими переулками и чем-то неописуемым и злым.

— Лучше сдохну.

— О, ты сдохнешь, Джина. Точно сдохнешь.

— Это всего лишь… я сплю, это всего лишь сон. Ты не можешь причинить мне вред.

Он причмокивает. — Одна грустная и одинокая девчонка прошла по переулку несколько ночей назад. Её пырнул наркоман. Я видел всё. Теперь она на пятом этаже. Только она уже не одинокая. — Его пальцы ползут с моей руки на предплечье, обвиваются вокруг локтя. Когда он разжимает — красное пятно остаётся на предплечье. — Мёртвым и проклятым надо куда-то идти. Это одно из мест, куда они приходят, когда понимают, что надежды нет. Это не прекращается — они приходят и приходят, и время их поглощает.

Наконец способная двигаться — я вырываюсь из комнаты. В коридоре выстроились люди. В собирающихся тенях они не выглядят как люди. Лица слишком белые, тела деформированы. Бездомные кошки вьются вокруг их жердеобразных ног.

Мёртвые гости наклоняются, гладят кошек и улыбаются — гортанное рычание заполняет коридор.

— Джина, — зовут они, тянутся ко мне, пока я прохожу.

На площадке ждут ещё — демонические рожи скалятся, удлинённые пальцы жгут плоть.

Из толпы выступает женщина и целует меня. — Я могу заниматься с тобой любовью, — шепчет она, — это ведь то, что тебе нужно? — Половина лица у неё отсутствует, пальцы левой руки срезаны. Правая рука болтается на тонких жилах плоти. — Меня зовут Белла. Я была чем-то похожа на тебя — могу…

Я шатаюсь и продолжаю бежать.

Из центра толпы выступает тощий чёрный мужчина с дредами, библией в руке. Рот разъезжается в широкой беззубой улыбке. — Теперь тебя никто не спасёт.

Я зажмуриваюсь, прикладываю руки к голове и закрываю уши. — Отойдите!

В руках у меня книга. Она открыта на странице с красивым цветистым почерком, и в голове у меня звучит голос Анны. — Если кто-то умер, и этот человек был плохим, — ты можешь обратить заклятье, которое наложил мой сын. Вырви сердце и…

— Хорошая книга? — Даниэль снова не спит — стоит передо мной и улыбается. — Выглядит старой.

Я оглядываюсь. Я тоже проснулась — сны и их демоны исчезли. — Интересная, — говорю ему.

Он берёт книгу у меня из рук, кладёт на подоконник, потом поднимает меня с места и целует. — Жаль, что всё не по-другому.

— Когда-нибудь, — говорю тихо, — может, так и будет.

Я устраиваюсь в тепле его объятий и желаю, чтобы кончился шторм и посланные им сны.

Вдруг я думаю о Дэйве Сузе — каким он был при жизни, как он изводил меня, как прошлой весной добился увольнения моей подруги. Люди говорили — он не позвонил в скорую, когда отец пожаловался на боли в груди во время совместной охотничьей поездки несколько лет назад. Дал старику умереть — потом унаследовал все деньги. Никто ничего не мог доказать, но полиция подозревала. Думаю о словах Анны: Если кто-то умер, и этот человек был плохим, — ты можешь обратить заклятье, которое наложил мой сын.

В моём мысленном взоре мелькает видение — женщина верхом на теле Дэйва, вырезает ему сердце большим искусно украшенным кинжалом. Когда женщина останавливается и оглядывается через плечо, я понимаю — смотрю на себя.

Даниэль вздыхает и разжимает объятия. Я не могу сказать с уверенностью — потому ли, что он каким-то образом увидел ужасные тёмные вещи, заполняющие мой разум, или те же демоны теперь мучают его тоже.

26

— Мне приснилась бабушка, — тихо говорит Даниэль. — Этот сон часто повторяется. Она стоит в спальне в старом доме, где жила, — вокруг неё странные куклы, которых она делала сама: с иглами и амулетами в них. Книги разложены на кровати, и она плачет — говорит, что всегда со мной, всегда рядом душой. За ней — ещё одна женщина, и — трудно объяснить — но как будто я её знаю, — и при этом не знаю.

— Анна, её зовут Анна, — говорю я ему. — Её фото в той книге. Она — мать Мохо.

Глаза у Даниэля расширяются. — Она именно так назвалась во сне. — Он машет рукой — как я уже много раз видела, когда он решает что-то отвергнуть. — Совпадение, — говорит он и вытаскивает мобильный. — Нам нужно оставаться рациональными. — Он набирает номер и внезапно улыбается. — Блядь, прошло — звонит.

— Пожалуйста, пусть кто-нибудь снимет трубку. — Я скрещиваю пальцы — как делала в детстве, для верности.

Даниэль прикрывает левое ухо ладонью, прижимает телефон плотнее к другому. Он отходит от меня в коридор — наверное, ищет лучший сигнал. Слышу, как он рассказывает кому-то, что здесь произошло. Слышу слова «криминалистика» и «убийства».

— Едут, — говорит он, возвращаясь в комнату. — Держись, подруга.

Волна облегчения захлёстывает меня — я вдруг рада, что скоро перестанем быть одни в этом доме смерти. Иду к окну — больше не боюсь, что злой колдун прячется на улице или щерится на меня из окна сверху. — Снег наконец перестаёт.

— Город оживает, — говорит он с усталой улыбкой. — Рассказали, что снегоочистители прошли по главным проспектам, и несколько магазинов открываются — чтобы люди могли купить еду.

Стараюсь представить, насколько плохо там снаружи, — какой огромной и смертоносной должна была быть буря, чтобы парализовать целый город, как Нью-Йорк. Думаю — сколько ещё драм разыгрывалось по всему городу в эту жестокую тёмную ночь, и сколько других людей, наверное, тоже с надеждой ожидали спасения.

Несколько минут мы с Даниэлем молчим — осмысляем произошедшее и то, что ещё может ждать впереди. Эмоционально, умственно и физически истощённые, мы приходим в себя — каждый в своём пространстве. Ночь была адской, и мы каким-то образом выжили, — и в этом есть странное удовлетворение: в том, что мы всё ещё живы вопреки всему. Но это смешано с тяжёлой скорбью по другим — и по злу, которое всё ещё таится там, в снегу, в тенях за светом нового дня.

Потом снизу я слышу сирены и голоса. Какой-то внутренний переключатель, видимо, сработал — Даниэль выходит из оцепенения и идёт к двери. — Работать, — говорит он коротко. — Оставайся здесь.

Я киваю и думаю о теле Дэйва, распростёртом на полу. Они заберут его, и я не смогу сделать то, что должна. Вздыхаю и качаю головой. — Ты, блядь, сумасшедшая, — бормочу. — Всё это был просто сон, кошмар. На свободе настоящий убийца — не мертвец из твоего воображения.

Внизу разговаривают полицейские и криминалисты, я слышу, как Даниэль пересказывает всё, что нам пришлось пережить. Потом слышу новый голос — глубокий и богатый. — Слышал по своему полицейскому сканеру.

— Сэр, это место преступления, — говорит кто-то пришельцу, — нам понадобится, чтобы вы вышли, и тогда мы сможем…

— Я Мартин ДеКанн, хозяин этого здания. Я имею полное право быть здесь.

Этот голос знаком.

Я иду на площадку, смотрю вниз, потом медленно спускаюсь. Кто-то исследует рану на груди Дэйва — берёт мазки крови и, бог знает, чего ещё ещё. Он невозмутим, холоден и безучастен — убирает образцы смерти в коробку, встаёт и уходит.

— Как хозяин этой собственности — я имею права. — ДеКанн, темнокожий мужчина лет тридцати пяти, разговаривает с Даниэлем, но внезапно смотрит на меня. Глаза у него как у Мохо. Вспоминаю сон — что родственники всё ещё владеют зданием.

Страх возвращается.

Мартин продолжает говорить — что-то я не совсем разбираю. На его лице улыбка, когда он лезет в карман, вытаскивает пистолет и направляет его на Даниэля. Выстрел громкий, здание сотрясается, и брызги крови пятнают стену. Даниэль отлетает назад и падает.

Люди двигаются быстро — кричат, часть окружает Даниэля, — но Мартина ДеКанна я больше не вижу.

Все обезумели — кричат, говорят, чтобы я шла наверх. Оглушённая, не в силах до конца осознать произошедшее, — делаю, что говорят: медленно и вяло поднимаюсь по ступеням. — Даниэль?

С ушами, звенящими от выстрела, иду на кухню, открываю ящик и вытаскиваю разделочный нож. То, что мне нужно сделать, — безумие, и я это знаю, — но это уже не может меня остановить. Беру из шкафа одну из больших сумок и медленно иду по коридору, через гостиную — к лестничной площадке. Никого нет рядом с Дэйвом. Кто-то говорит — Мартин ушёл. Копы бегут из здания, садятся в полицейские машины, другие идут пешком по улице. Криминалисты собрали образцы и поднялись по лестнице в поисках улик. Кажется, никто не замечает меня.

Я опускаюсь на колени рядом с Дэйвом. Глаза у него открыты, со щеки тянется слюна. Он хватает меня за руку. — Ты мертва, ты, блядь, мертва.

Я снова смотрю на него вниз — глаза закрыты. Руки по бокам. Я делаю глубокий вдох, потом вгоняю нож в его и без того повреждённую грудь. Пока желчь поднимается к горлу — давлю её и начинаю резать — отделяя сердце от окружающих артерий. Давясь, откладываю нож в сторону и медленно поднимаю орган. Бережно держу в дрожащих ладонях, опускаю его в сумку.

Рядом теперь только Даниэль и несколько фельдшеров, которые изо всех сил стараются его спасти. Подходя ближе, вижу, что они склонились над ним — загораживая обзор.

— Всё нормально, — говорю ему тихо — хотя он, может, уже умирает.

Мой шок и горе уже превратились в ярость и решимость — напоминают мне о том, что нужно сделать, о том, что я должна.

Покончу со всем этим раз и навсегда — или умру, пытаясь, и брошу кости на кон на той стороне с Мохо ДеКанном и его дьяволами.

Незамеченная, я прижимаю к груди окровавленную сумку и выхожу на снег.

27

На мне нет ни пальто, ни перчаток. Термометр на вывеске у магазина на углу показывает минус девять по Цельсию. Должна была замёрзнуть — но слишком много адреналина, чтобы чувствовать что-то, кроме ярости и ненависти к человеку, который застрелил Даниэля, — к самому Мохо. Мне нужно в церковь. Анна была там, когда я вырезала сердце. Она показала мне вещи, которые я не могла понять — до сих пор. Теперь я знаю, что нужно делать. Я видела, как она выливала кровь из сердца Дэйва над алтарём, бросала засохшие лепестки в алые лужи и закапывала жуткую вещь в снег у каменных стен церкви. Она говорила мне: «Делай, как я показала, — и мир будет в безопасности от Мохо, от Мартина».

По обычно оживлённой авеню ходят несколько человек — но, кажется, не замечают меня на ступенях дома. Жду, пока они добредут до угла, прежде чем ступить на тротуар, даже не зная, с чего начать.

Машину я не могу вести. Улицы опасны. Автобусы и метро, наверное, не работают. Как, чёрт возьми, добраться до Гарлема? Что-то внутри говорит — мне суждено вернуться в церковь и что каким-то образом я туда доберусь. Смотрю на снег у ног — вижу что-то блестящее в белизне. Нагибаюсь. В снегу — крошечный амулет: клетка с птичкой, красный с серебристыми крапинками, мерцает. Поднимаю — не могу оторвать от него взгляд. Когда-то я потеряла похожий амулет в снегу — в детстве, ещё в начальной школе. Глядя сейчас на этот — возвращаюсь мысленно к тому времени, когда мы с Элли ходили в аптеку на углу после ужина каждый вечер.

Её держала пожилая пара — магазин был хорошо снабжён сладостями и леденцами. Там был старомодный содовый фонтан, где на блестящих стойках подавали мороженое и картошку, а на стойке стоял жевательный аппарат, набитый жвачкой — всего за пять центов. К жвачке всегда прилагался маленький пластиковый амулет. Мы с Элли жили ради этих вещей — ящики были у нас набиты ими. В холодный декабрьский вечер маленький амулет — красный с серебристыми крапинками — упал мне в ладонь, когда я опустила монетку и покрутила ручку. Я сунула его в карман — рада была красивому сокровищу. Мы пили газировку и хихикали, когда в магазин заходила пара старшеклассников — загорелых, в обтягивающих джинсах. — Вот этого возьму, — прошептала мне в ухо Элли, когда тот, что выше, улыбнулся в нашу сторону. — В твоих мечтах, — прошептала я в ответ, кивая на длинноногую болельщицу, которая зашла в магазин и взяла парня под руку.

Не растерявшись, мы допили газировку, потом час или больше разглядывали комиксы на деревянных стойках в глубине магазина. Когда чёрно-белые часы над фонтаном показали семь — мы быстро расплатились за выбранные книжки и пошли домой: хихикали, толкали друг друга и веселились с той невинной, беззаботной лёгкостью, которой никогда по-настоящему не узнали бы снова. Папа ждал у двери, и как всегда ругал за то, что мы задержались, — глаза у него блестели: наверное, вспоминал, что сам делал то же самое в детстве. Когда я добралась до своей комнаты — залезла в карман. Амулета не было. В ту ночь пошёл снег, потом несколько недель стояла зима. Тротуары оставались в снегу, пока не пришла оттепель, — до другого вечера, когда мы с Элли снова зашли в любимый магазин. Я всегда смотрела под ноги, когда ходила, — и той ночью наблюдала, как тающий снег стекает с тротуара в канавы. Нашла свой потерянный амулет поверх сугроба. Он был таким же совершенным и блестящим, как в тот момент, когда упал мне в ладони недели назад.

Интересно — что стало с тем амулетом. Может, это тот самый? Может, Элли положила его сюда, чтобы я нашла? Может, она хранила его все эти годы и ждала именно этого момента — чтобы я вспомнила о ней, вспомнила нас.

Пока воспоминания меркнут — я сама не знаю, как долго стою на пустой улице. Сую амулет в карман и смотрю на окровавленную сумку. Кто-нибудь вызовет полицию, если увидит. В квартале отсюда — газетный киоск. Я быстро иду к нему. Оглядываюсь — позади тянется алый след. Живот подводит. Клянусь — чувствую пульс сердца.