— Не может быть. Тони был моим парнем. Я думала, что люблю его.

— Что?

— Тони, — говорю я снова — его имя странно звучит у меня на языке, — я знаю его. Он жил со мной до…

— Какого чёрта, Джина? Этот парень мёртв. Они оба мертвы. Все истории — ерунда, глупые страшилки на Хэллоуин, придуманные, чтобы пугать детей.

— Он жил со мной до нескольких дней назад, — говорю я ровно. — Я не вру тебе, Даниэль.

Он тяжело вздыхает. — Я не говорю, что ты врёшь.

— Он всё ещё держит ключ ко всему этому. — Взгляд скользит к двери. Засовы задвинуты — но разве плохая магия не может сломать запоры?

Даниэль откладывает книгу. — Слушай, моя бабушка верила, ладно? Я вырос, слушая её, — но как только вышел из дома, попал в колледж, потом в полицию — стал относиться к её словам с долей скепсиса. Держал её за руку, когда она умирала. Она говорила — видит хорошие вещи вокруг меня, — но однажды зло бросит мне вызов. — Он думает секунду, потом машет рукой. — Я любил её, она желала добра, — но всё это — просто безумные предрассудки.

— Перестань лгать себе. Ты когда-то верил, и всё это заставляет тебя вспомнить то, чему учила тебя бабушка. Знаю. Чувствую.

Он снова машет рукой — будто отгоняет мои слова. — Ложись спать. Я останусь не сплю до утра, продолжу пробовать телефоны. К рассвету что-нибудь должно измениться.

Я кладу голову ему на плечо — молча, — и он обнимает меня.

Засыпаю и вижу во сне Элли.

Она сидит на кровати — как в детстве, — окружённая бумагой и красками. Работает с лихорадочным усердием — как будто боится, что молния может ударить в любой момент и лишить её возможности оставить хоть кусочек своей души.

— Я касаюсь Бога, когда делаю это, — говорит она, не глядя на меня, — сосредоточенная на маленьком рисунке, над которым работает. — Это единственное время, когда мне хорошо.

Я смотрю, как её пальцы и руки быстро движутся.

— Я наклеила слова Мохо на акварельную бумагу, — говорит она. — Только так ты разберёшься.

Пожелтевшие страницы материализуются и плывут у неё над головой. Когда я снова смотрю на неё — замечаю кровь на её простыне.

Осознав, что я это вижу, она поднимает на меня взгляд. — Когда Мохо занимается со мной — он заставляет меня истекать кровью. Иногда это длится несколько дней.

Я смотрю на неё в оцепенении.

— Мы встречались в клоповнике в нижней Вест-Сайд в последний раз, — говорит она. — Занимались несколько часов при широко открытых шторах — чтобы люди в соседнем здании могли видеть. Он ушёл, даже не поцеловав меня на прощанье. Кровь не останавливалась той ночью. Так болело между ног — думала, умру той ночью, — одна в клоповнике с тараканами, ползущими по стенам, с грязным портье, который врубил радио так громко, что звук доносился на три пролёта. Никогда не знала, что такое настоящее одиночество, — до тех пор. Потом подумала о людях, которые умирают в этом городе каждый день — в одиночестве и забытые, — и поняла, что они тоже знали.

— Надо было позвонить мне, — говорю ей.

— Нет, демоны в вестибюле бы остановили тебя. Я должна была ждать до рассвета — пока они не вернулись в свою нору под мостом. Последователи Мохо следят за такими вещами, понимаешь.

Я собираюсь спросить её ещё о чём-то — и тут потоком хлещет кровь у неё из ног. — Господи, Элли, ты истекаешь кровью, ты…

Она смотрит вниз — как будто слегка раздражена. — Жжёт, — говорит она бесстрастно. — Клянусь — ощущение такое, как будто он сделал это ножом. Но он просто животное — дьявол, вернувшийся с того света.

— Элли, вернись ко мне.

— Не могу, надо двигаться. И тебе тоже. Он идёт за тобой.

— Почему, Элли? Почему он идёт за мной? Что ему нужно от меня?

— Я оставила его тайну тебе. — Она начинает плакать и рисовать собственной кровью — странные символы, портреты Тони и Мохо в тёмном городе.

— Тони — один из его последователей, правда? — спрашиваю я тихо.

Она кивает. — По крайней мере, он не заставлял тебя истекать кровью. По крайней мере, пощадил тебя в этом.

— Мне так жаль, я… Элли, что мне делать? Как мне остановить ДеКанна?

— Только ты можешь… — Кровь брызжет у неё изо рта, стекает через нижнюю губу, и она давится, кашляет — разбрызгивает ещё больше на постель. — Это сон, — говорит она. Глаза печальные и отсутствующие, голос булькает кровью. — Я — сон.

Снег идёт густо. Стою, беспомощно наблюдая, как он хоронит мою сестру, заглушая её.

Когда снежные занавеси расходятся, я оказываюсь на углу Вест-Бродвей и Принс.

Тёмная фигура идёт ко мне — чёрный плащ расправлен за спиной, как крылья. Шаги эхом отдаются на городском тротуаре, и мёртвое лицо Мохо вдруг озаряется — мерцает под уличным фонарём. — Верни мне моё заклятье, сука. — Голос — будто он проглотил битое стекло. — Думаешь, видела бойню? Думаешь, видела смерть? Я заберу тебя прямо в Ад. Верни!

Рука тянется ко мне, и я резко пробуждаюсь от стука труб в квартире.

Даниэль всё ещё рядом, глубоко вздыхает. — Спи, подруга, — шепчет он.

Я уплываю. Может, я никогда до конца не просыпалась — не уверена, — но во снах я слышу снег, колотящий в окна, ветер, дребезжащий в стёклах, дом, скрипящий и оседающий под непрерывным натиском ветра. Я слышу снова дыхание Даниэля и чувствую, как он меняет позу — рука крепче обнимает меня. Думаю — не во снах ли мы все мертвы и не заперты ли в нескончаемом Аду Мохо ДеКанна.

22

Всё ещё темно. Тишина — только стоны старого здания. Это довоенная постройка: высокие потолки, большие комнаты, паркетные полы, лепнина, толстые межквартирные стены — одно из многих в этом городе, построенных до Второй мировой. Многие считают такие здания очаровательными — но иногда здесь становится жутковато. Шумы, странные запахи и тени — в изобилии. Заняты только первые три этажа. Фрэнки говорил — остальные закрыты и огорожены уже лет двенадцать. Говорил, что ему туда нельзя, и почему — загадка, знает лишь хозяин. Аренда здесь была невероятной — и я никогда по-настоящему не понимала, почему таинственный хозяин держал большую часть здания пустой и назначал такую низкую цену.

Наткнулась на это место совершенно случайно. Искала жильё в Манхэттене в интернете — никак не надеясь найти что-то по карману, — когда набрела на сайт под названием Decker Rentals. Там было рекламировано только это здание. В объявлении говорилось, что здание «нуждается в особых жильцах». Тысяча двести пятьдесят за большую спальню, кухню, гостиную, ванную и студию — фантастическая цена для нижнего Манхэттена. Решила, что это огромная приманка, — но ввела адрес и телефон и стала ждать, что будет.

На следующий день у меня был назначен осмотр. Ожидала встретить гладко говорящего типа мафиозного вида с зализанными волосами и золотым зубом, — но вместо этого встретила агента по имени Трессие Манетти — высокую рыжеволосую, с длинными загнутыми ногтями, любовью к длинным сигаретам и широкой улыбкой. И вместо развалюхи, набитой крысами и воняющей до небес, — приятное пространство, в котором я могла себя представить. После того как Трессие показала мне квартиру, я спросила — в чём подвох. — Есть ли там горячая вода? Работает ли сантехника? Живут ли там наркоторговцы? В чём проблема? Ну же, она должна быть.

Она закурила, затянулась и стряхнула пепел — как будто была на улице. — Слушайте, это в договоре. — Она указала на жирный шрифт. — Если через месяц вы не будете полностью довольны — залог и последний месяц аренды будут возвращены. Если через месяц вы довольны — договор аренды вступает в силу. Подпишите внизу — или сначала покажите юристу: ваш выбор. — Она улыбнулась мне. Думаю, зубы у неё были вставные, и вблизи она выглядела куда старше, чем казалась поначалу.

Хотя подозрения остались, я подписала. Объявление было размещено в Американской ассоциации риелторов. Существуют же законы. Через несколько дней я убедилась, что вода идёт нормально, сантехника работает, наркоторговцев поблизости нет, — но Трессие Манетти я больше никогда не видела. Каждый месяц я отдавала чек Фрэнки, и он клал его на счёт хозяина. Никаких условий. Никаких проблем — кроме скрипов, шумных труб, встреч с Дэйвом на лестнице и ругани Лилли.

Теперь остались только скрипы и шумные трубы.

— Джина, я вскипятил воду на плите, приготовил растворимый кофе, чай если хочешь, и пару яиц. Заходи на кухню.

Голос Даниэля возвращает меня из воспоминаний, — но я всё ещё думаю — что случилось с Трессие и кто сообщит хозяину, что здесь произошло, что управдом и некоторые жильцы убиты.

— Джина? Ну же. — Даниэль стоит в коридоре, руки на бёдрах. — Снег почти не стих. Телефоны по-прежнему не работают, и скоро рассветёт. — Он на секунду останавливается. — Много читал ночью — нашёл кое-что интересное.

— Например? — Потираю глаза.

— Этот дом — знала ли ты, что семья ДеКанна когда-то им владела?

— Нет, я… конечно нет, боже, понятия не имела. — Сердце сжимается. — Но я только что думала о том, как нашла это место.

Он качает пальцем взад-вперёд. — Я лишь имею в виду — интересно, что ты здесь живёшь, ладно? Не надо снова впадать в жуть.

— Ах, точно, прости. Мои соседи прошлой ночью были перебиты, мы тут в ловушке, я вижу вещи и переживаю то, чего не может быть, — что со мной. Как я могла быть такой глупой — впадать в жуть.

— Джина, успокойся.

— Успокоиться? — Я смеюсь — но не потому что мне смешно. Смех вырывается сам по себе. — Да, конечно, сию же секунду.

— Семья ДеКанна мертва. Все они, мертвы, понимаешь? Они не могут тебе навредить. Скорее всего, какой-то крупный владелец недвижимости держит здание сейчас. Я во всём разберусь — выясню, что здесь произошло, — но…

— Нет, ты не знаешь, как я нашла это место.

— Слушай, всё просто совпадение. Странное — согласен, — но совпадение.

— Теперь всё складывается. ДеКанн устраивал всё на случай, если Элли уйдёт от него, и…

— Джина, не начинай. Это была ужасная ночь для нас обоих. Хватит историй о вуду.

Слышу, как снизу рокочет глубокий жуткий смех — смех, который слышу только я, — и думаю: что же нужно, чтобы убедить Даниэля — это место может быть Адом и что Мохо ДеКанн идёт за нами. Даниэль знает — это место превратилось в дом ужасов, — но думает, что это просто обычное место преступления, и что как только приедут криминалисты — всё объяснится и упорядочится логически. Он думает, жизнь войдёт в нормальное русло — или в то, что считается нормальным в жизни копа — после того, как шторм пройдёт. Он ошибается. Он ошибался раньше и ошибается сейчас. Дьявол радуется неверующим — охотится на тех, кто склонен отмахиваться от всего.

Смех раздаётся снова, и страх захлёстывает меня — как никогда раньше.

23

Кажется, этот снег никогда не прекратится, и Нью-Йорк навсегда останется миром, покрытым белым, — потерянный навсегда, отрезанный от всего остального мира, новая Атлантида, исчезнувшая, но не совсем забытая, — её жители и наследие станут материалом для легенд и загадок.

Лицо у Даниэля осунулось, глаза красные. Он потягивается и зевает, пока я думаю о пустых этажах в здании — как демоны и тёмные ангелы могут заселять сырые и пыльные квартиры снизу.

— Даниэль, ты проверил четвёртый и пятый этажи? Кто-то — что-то — может прятаться там.

Он кивает. — На четвёртой площадке — стальная решётка. Заперта в трёх местах. Ни под ней, ни над ней не пройти. Если бы они попали через пожарную лестницу и залезли в окно — вниз по лестнице им не спуститься. Не беспокойся.

— Но если это нечто сверхъестественное, если это кто-то с магической силой…

Он закатывает глаза. — Ну, тогда нам, должно быть, ничего не поделать, правда? Ну же, Джина, не стоит снова идти туда.

— Надо. Тебе нужно открыть разум и вспомнить то, что твоя бабушка говорила тебе, — то, что ты забыл, уйдя из дома.

— Слушай, я устал. Поговорим, когда посплю пару часов. Мы заперты и забаррикадированы — никто сюда не войдёт. Пока сидим здесь — мы в безопасности. Ты справишься, если я посплю?

— Я могу о себе позаботиться.

Он улыбается. — Конечно. Разбуди, если что-нибудь случится. Если только Дракула не появится — дай поспать.

— Сейчас не может, — говорю я с усмешкой, — сейчас день.

— Поговорим, когда проснусь. Диван удобный?

— Если хочешь — моя кровать свободна. Простыни стирали позавчера, одеял достаточно. — Думаю о том, как делила эту кровать с Тони, с призраком, с учеником Мохо ДеКанна. Смеялся ли Мохо, наблюдал, когда мы с Тони были вместе? Подглядывал ли из тёмного угла, из-за штор?

— Спасибо. — Даниэль медленно идёт ко мне, останавливается передо мной и мягко целует меня в губы. Смотрит почти застенчиво, потом отступает, разворачивается и исчезает в коридоре.

Я смотрю на снег — всё ещё ровно падающий, кружащийся и оседающий. Присаживаюсь на подоконник и тянусь за чашкой кофе. Должно быть, оставила её здесь прошлой ночью. Может, она простояла здесь несколько дней — не уверена. Поднимаю — чувствую крепкий аромат. Чуть тёплый. Неплохо.

— Джина. — Мягкий голос снизу. Вижу что-то тёмное, движущееся в густом снегу — чёрное пятно в бесконечном белом. Ты устала, говорю я себе, — может, ты ещё спишь и видишь сны, всё ещё свернулась рядом с Даниэлем на диване.

Но я чувствую это. Чувствую его. Он идёт. Мохо ДеКанн.

Порыв ветра раздвигает снег — и на миг я вижу его там: костюм рубежа веков, широкополая шляпа прикрывает глаза. Он поднимает кривой палец и качает им туда-сюда — как строгий родитель. Потом его язык медленно высовывается изо рта — ловит снежинки, как мог бы ребёнок. Язык у него в крови — пятнает снег, — потом кажется, удлиняется на несколько сантиметров — прежде чем я слышу смех. Со змеиным языком, мерцающим и скользким от льда и крови, он идёт к зданию долгой жуткой поступью — пока я больше не могу видеть его с моей точки.