Манхэттенский гримуар  

Сэнди ДеЛука

(с) 2008

Посвящается Мэтти

1

Этот сон всегда один и тот же. Моя сестра стоит в церкви и говорит с какой-то женщиной на тихом, потустороннем языке. У женщины тёмные мистические глаза и кожа цвета красного дерева. Я понятия не имею, кто она такая, но очевидно, что она связана с моей сестрой — и связана глубоко, по-настоящему.

Отойдя от сестры, женщина вскрикивает, бросается к окну и прижимает к стеклу руки. На нём остаются кровавые отпечатки. Её горе проникает в меня, и тьма опускается на всю сцену. Женщина шепчет моё имя — Джина — голосом, который одновременно нежен, притягателен и ужасен.

Сегодня утром этот сон приснился мне снова, и я не смогла заснуть. Никогда не могу, когда он возвращается.

Я встаю, нагибаюсь поцеловать своего парня — не жду, откроет ли он глаза. Натягиваю джинсы, старую толстовку и ботинки, вытаскиваю из шкафа старую искусственную шубу. Сую маленький цифровой фотоаппарат в карман, спускаюсь по трём лестничным пролётам при свете всего лишь двадцатипятиваттной лампочки, едва рассеивающей сумрак. Надо было взять тридцатипятимиллиметровый аппарат, мощную вспышку и высокочувствительную плёнку. Надо было дождаться рассвета, но до рассвета — это время, когда вещи колышутся в щелях треснувших оконных рам и когда тёмные тени закручиваются из канав и сырых подвалов. Это время, когда то, что мне нужно видеть, чувствовать и ощущать, ещё не спит.

Я иду три квартала в мороз до стоянки, где паркую машину. Улицы почти пусты, только жёлтые такси медленно катят в поисках ранних пассажиров, выбирающихся из гостиниц. Полицейские машины стоят тут и там — может, следят за тем, что происходит в арочных дверных проёмах, может, ждут, когда из тёмных переулков материализуются усталые шлюхи. На мой старый Ford Escort никто не обращает внимания. Я чувствую себя незаметной, невидимой — незаметной нитью, вплетённой в бетонные джунгли, где охотятся на тёмных и страшных людей.

Я еду как во сне, и очень скоро оказываюсь в Гарлеме. Вот эта улица — пустая, заброшенная, мерзкая — бросает меня в дрожь всякий раз, когда я сюда приезжаю. Таунхаусы из бурого песчаника заколочены уже много лет, окна разбиты, стены покрыты граффити — облезлая краска расплескалась по потрескавшемуся кирпичу. В воздухе висит вонь несостоявшихся жизней. Случайные бездомные спят в этих домах. Дилеры торгуют.

Несмотря на зло, которое я так остро здесь чую, я не могу держаться подальше. Я приезжаю сюда после снов — после того, как красивая чернокожая женщина называет моё имя.

Церковь притаилась между обшарпанной прачечной и выпотрошенной бодегой. Я видела тёмные силуэты, что сидели на её крыше и насмехались надо мной, прежде чем раствориться в утреннем тумане. Луна ещё не совсем ушла и отражается в железных перилах церкви, мерцает среди теней, что скручиваются и медленно поворачиваются, как сюрреальные змеи, замурованные в кирпиче и цементе. Дикий плющ плетёт замысловатые узоры, скользя по ступеням и окнам, и я понимаю, что каждый раз, когда я сюда приезжаю, вижу что-то новое, что-то большее. Я фотографировала почти все старые кварталы и здания в этом городе, но ни одно не оставляет меня в таком состоянии, как эта старая церковь. Хотя я сделала тысячи её снимков — снаружи и внутри — и даже устроила прошлым летом выставку в Челси с некоторыми из них, казалось бы, мне давно должно было хватить. Но нет. И до тех пор, пока я не найду тело своей младшей сестры и не разберусь, что, чёрт возьми, здесь произошло, мне никогда не хватит. Пока мне ещё есть что снять — столько композиций и форм, которые я ещё не нашла через объектив своих камер, столько улик и ответов, на которые я ещё не наткнулась.

Я замедляю ход перед рушащимся зданием. Неподалёку знак говорит мне: «Иисус спасает».

Он никогда не спасал меня. Никогда не спас мою сестру.

Её окровавленную одежду нашли в этой церкви. Её кровь запятнала мраморный пол, но тело так и не нашли. Двое других лежали мёртвыми на алтаре — сердца вырваны, глаза устремлены к деревянному распятию, которое кто-то перевернул вверх ногами.

Город вокруг меня пробуждается… медленно, постепенно.

Суббота. Мне не нужно на работу. Я могу вернуться в квартиру, залезть под одеяло и слушать город — дрейфовать под гудки и вой сирен, пока соседи ругаются, а мой парень Тони собирается везти своё искусство в Сохо.

Я ещё немного смотрю на церковь, но решаю не делать на этот раз снимков. Она тоже смотрит на меня, и мне интересно, замечает ли она меня, фиксирует ли мои визиты каким-то образом. Знает ли она, что я здесь?

В конце концов соблазн тёплого одеяла и рук Тони, крепко обнимающих меня, берёт верх, и я возвращаюсь в мнимую безопасность своей квартиры.

2

Солнце бросает оранжевый свет поверх домов — глубокая чернота сменяется серым, и уличный фонарь на углу гаснет. Я вижу арки и окна облезлых таунхаусов, где когда-то любили влюблённые и смеялись дети. Небольшая группа женщин в соломенных шляпах с молитвенниками в руках поднимается по ступеням церкви. Мрачный жнец — время — давно срезал их страсть, наблюдал, как культура и вера умирали здесь. Тоска подавляющая, и я хочу, чтобы меня поглотила эта церковь, стоящая на страже над трещинами и обломками этого района. Я хочу умереть в её затхлых стенах и провалиться в Ад, где демоны празднуют тьму, живущую во мне.

Я прошу дневной свет вырвать из меня эти мысли, и когда солнце поднимается выше — он так и делает.

Я думаю о том, не сфотографировать ли этот рассвет — показать, как его тёплые лучи расплёскиваются над городом, проливая свет даже на самые безлюдные его уголки. Но нет. Вместо этого я тихо наблюдаю и решаю пойти гулять позже, когда Canal и Broadway оживут и торговцы выложат свои товары на улице, когда азиатские лавочники будут ждать, пока люди снимают с крючков и полок стразовые булавки, туфли с блёстками и поддельные сумки. Я люблю прогуляться по этому отрезку от Canal до книжного магазина The Strand, где обычно рыщу в стопках букинистических книг об искусстве и экзотической кухне.

Хотя планы уже намечены, сначала мне нужно поспать. Остаётся только надеяться, что сны не будут преследовать меня дальше.

Я поворачиваю ключ зажигания, слушаю, как старый двигатель чихает и заводится, потом бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Синие и белые огни мигают — чёрная «Крон Виктория» останавливается позади меня. Дверца быстро распахивается, шаги стучат по грязному асфальту. Костяшки пальцев резко бьют в моё окно. Я поднимаю взгляд.

Детектив Харрис изучает меня — невозмутимый и целенаправленный. Кожа гладкая, светло-коричневая. Волосы длиннее, чем в прошлый раз, когда я его видела, — когда он сообщал мне, что нашли кровь сестры на одежде, на полу, в старой церкви, когда приходил говорить, что тело пока не нашли. Он задавал так много вопросов. Помню ли я что-нибудь? Кто были её друзья? Куда она ходила после работы? Он перестал появляться, перестал задавать вопросы несколько месяцев назад, но всё же звонил время от времени, заверяя, что дело ещё открыто, — и я знаю, что вопросы не смолкли в его голове, так же как не смолкли в моей.

Волосы у него мягкие, чёрные, завиваются у воротника. Он не улыбается, только качает головой, и я думаю, что он красив, пока делает мне знак опустить стекло. Когда оно опускается, он приседает на корточки — так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Его глаза темнеют, и он начинает говорить медленно, серьёзно, — что эта конкретная улица в Гарлеме — не место для меня, особенно в одиночестве, особенно в такое время. Он грозит пальцем, как строгий родитель, и я замечаю маленький перстень на его указательном пальце — чёрный камень в серебряной змее. — Я видел вас здесь раньше, — говорит он. — Вы не должны этого делать.

Моё лицо вспыхивает. Его красота смущает меня. — Я фотографирую. Вот и всё. Гарлем меня завораживает — все эти кварталы, я…

— Если вам нужны снимки, в Гарлеме полно материала в нормальных безопасных местах. — Он чуть улыбается. — Сфотографируйте «Аполло». Съездите в парк Святого Николая. Поснимайте старый Cotton Club. Там есть на что посмотреть. Сюда не приезжайте. — Он снова качает головой. — К тому же вы ищете не только снимки.

Я выдерживаю его взгляд, но не говорю ни слова.

— Её нет в той церкви, Джина. — Его взгляд мимолётно скользит к старому зданию. — Я обыскал её сверху донизу. Её там нет.

Глаза мои наполняются слезами. — Я знаю.

Он снова смотрит на меня. Прищуривается, встаёт. — Возвращайтесь в Даунтаун. — Отступает, молча разворачивается, потом бросает взгляд на верхушку церкви.

Интересно, видит ли он призраков, которых вижу я.

Я смотрю, как он садится в свою машину без опознавательных знаков, но знаю — он не уедет, пока не уеду я. Он будет следовать за мной какое-то время, пока не убедится, что я достаточно далеко от этого места, — поэтому я включаю передачу и медленно трогаюсь. Петляю по нескольким улицам и выезжаю на Пятую авеню. Чёрные пары прогуливаются по авеню, везут детские коляски, несут стаканчики из пенопласта. Молодые люди собираются у бодег. Старики постукивают тростями по запятнанным тротуарам, хмуро косятся на граффити на кирпиче. Гарлем живёт своей красотой — гордые, стойкие и нередко трагические люди. Место многообразия, истории, джаза, искусства и энергии. Его тёмные места в такое утро уходят в тень, растворяются в небытии, и жизнь здесь бьёт ключом, на виду. Смерть — молчаливый наблюдатель в тени, в таких местах, как та церковь.

Смотрю в зеркало заднего вида. Детектив всё ещё за мной — держится до самого Гуггенхайма, потом исчезает в какофонии такси и грузовиков доставки. Интересно, есть ли у него жена или подруга, — трудно ли ему любить кого-то, когда его руки всегда в крови, когда смерть всегда на шаг ближе. И даже если кто-то есть — не остаётся ли он одиноким, потому что грязь и разврат города владеют им, потому что его душа принадлежит ему, а сердце закопано в земле вместе с мёртвыми?

Но сейчас мне не до этого. У меня есть дела. Есть свои демоны, с которыми надо побороться.

3

Я поднимаюсь по лестнице — осколки света ведут меня вверх. Вытаскиваю камеру из кармана и фотографирую абстрактные узоры, которые солнечные лучи рисуют на старых деревянных ступенях, но вскоре понимаю, что нужно перевести дух, и на минуту прислоняюсь к перилам. Лифт сломался прошлым летом. Управдом обещал починить, но, как и всё остальное — разбитые окна, входная дверь, которая не запирается, и текущие краны, — так и не сделал. От управдома всегда несёт спиртным. Он живёт в сырой комнате у коридора внизу и похож на крыс, которых я видела, снующих по двору.

Детектив Харрис приходил к нему несколько раз. Я слышала, как они разговаривают под моим окном, и невнятные слова управдома: — Никто никогда не приходил. Я слышу всё с тех пор, как лифт сломался, — каждый шаг на этих лестницах. Никого не было.

Я думаю о том, как детектив Харрис карабкается по стропилам старой церкви или спускается в её недра. Интересно, что ещё он там нашёл, — не заглядывали ли на него жуткие вещи из тёмных углов, не были ли там спрятаны древние злые реликвии. Спасает ли он сейчас кого-то от зла? Он ангел, который смотрит за мной?

Тони проснулся. Слышу, как он напевает что-то из Боба Дилана — спрашивает, каково быть совсем одному.

Он встречает меня у двери. Глаза сонные, волосы растрёпаны. Что-то у него на уме. Он смотрит сквозь меня, когда говорит: — Я сварил кофе. Ещё горячий.

— Ты голоден? Я могла бы приготовить. — Прохожу мимо, совершенно не заботясь о том, голоден ли он. Думаю о детективе, о женщине из снов. Думаю о том, где закопаны кости моей сестры.

Ощущение такое, что Тони — призрак, отблеск кого-то, кого я когда-то любила, или никогда не любила вовсе и приняла за другого. Я ничего не чувствую — даже когда он трахает меня. Интересно, знает ли он. Интересно, верит ли, что я всё ещё хочу его. Я всегда говорю себе, что это последний раз, но не ухожу. Существую вместо этого внутри оболочки жизни, которую мы создали.

Он принимает мою холодность — наверное, думает, это из-за того, что случилось с сестрой. Может, так и есть — может быть…

— До вечера. — Он подхватывает ключи со стола и скользит прочь — как привидение, как что-то, что я придумала. Но он же не может быть сном, правда? Мои сны гораздо ярче, чем он.

Я слушаю его шаги на лестнице и радуюсь, что он оставил меня одну.

Поначалу я думала, что он загадка, вызов. Меня привлекала его высокомерность — то, как он не замечал меня, когда я заходила в GiGi's на Бауэри. Все остальные смотрели на меня — девушку с буйными рыжевато-золотыми волосами, стройную, крепкую, в египетских украшениях и леопардовых сапогах, модного фотографа, опубликованного в бесчисленных независимых журналах, чьи работы украшают офисы в Даунтауне с дешёвой арендой и галереи на краю элитного мира. Девушку, которая на этом не зарабатывает ни копейки и всё равно вынуждена работать на полную ставку в затхлом офисе — и каждое утро, просыпаясь, говорит себе, что это убивает её, но продолжает, потому что надо отбыть свой срок, рабски заработать чек к концу недели, травить свой творческий дар, а однажды быть погребённой на участке, который никто не посетит.

Держаться за художественное видение, не поддавшись соблазну, — та ещё задача. Я не хочу, чтобы мои работы подходили под тему игровой комнаты какого-нибудь богатого яппи; не хочу, чтобы они выглядели мило или модно. Это было бы предательством. Я бы потеряла чёртову душу. Это делает тебя голодным, приводит в места, куда большинство людей не хотят идти, и заставляет людей называть тебя эксцентричной.