Мэй Паркер показалось, что у неё вот-вот случится сердечный приступ.

Она только что вошла в гостиную и обнаружила, что её замечательный муж неуверенно стоит на стуле, вытянув руку как можно дальше, и пытается поменять лампочку в потолочном светильнике. Бен что-то бормотал, полностью сосредоточившись на предстоящей работе. Бледный солнечный свет просачивался сквозь только что пропылесошенные жалюзи, заставляя его щуриться, когда кресло слегка наклонялось на покрытом ковром полу.

На мгновение Мэй подумала только о том, что он упадёт и разобьёт себе голову, и кровь навсегда запачкает её диван, заставив её пожалеть о пластиковых чехлах, которые они сняли много лет назад, чтобы Питер был счастлив. Затем она решила, что ей действительно нужно изменить порядок своих приоритетов и вместо этого не дать Бену погибнуть.

– Почему ты не пользуешься лестницей? Ты упадёшь и сломаешь себе шею, – упрекнула она его. Указав на лампочку, она продолжила: – Подожди, пока Питер это сделает.

Бен, как обычно, проигнорировал её. Вместо этого, торжествующе повернув в последний раз, он вставил лампочку, и она зажглась.

– И сказал Господь: «Да будет свет», – нараспев произнёс он. – И вуаля. Свет появился. Семьдесят пять мягко светящихся ватт.

Он начал спускаться со стула, сжимая одной рукой перегоревшую лампочку, а тётя Мэй стояла прямо за ним, чтобы смягчить его падение, если до этого дойдёт. Не то чтобы она принесла ему много пользы; если бы он упал на неё, то, скорее всего, убил бы её. Но она чувствовала, что должна что-то сделать.

– Молодец, – сказала она с сарказмом. – Бог будет в восторге. Только не упади на задницу.

Как только его нога ступила на твёрдую почву, она направилась на кухню, чтобы продолжить готовить ужин. Когда она занялась этим, Бен крикнул ей вслед: – Я и так на взводе. Когда старшего электрика завода увольняют после тридцати пяти лет работы, как ещё это можно назвать? Конечно, я в полной заднице!

Она так часто слышала, как он разглагольствовал об этом, что смогла произнести это вместе с ним. Стоя у плиты, она проверила, закипела ли вода. Бен вошёл следом за ней и выбросил перегоревшую лампочку в мусорное ведро. Решив, что её муж тоже может быть полезен, Мэй сказала: – Подай мне вон то блюдо. Зелёное.

Бен взял требуемую кухонную посуду, а затем подошёл к газете, которая была разложена на столе. Он пролистал раздел объявлений и удручённо покачал головой.

– Корпорации сокращают людей направо и налево и увеличивают свои доходы. Что они знают о том, как стоять на табуретке и вкручивать лампочку?

Стоять в кромешной тьме начинало казаться предпочтительнее, чем слушать, как Бен продолжает нести чушь.

– Бен, ты непременно найдёшь себе работу.

– Ну, давай посмотрим, – сказал Бен с притворной весёлостью, проводя пальцем по объявлениям о вакансиях. – Компьютерный аналитик, компьютерный дизайнер, компьютерный инженер, продавец компьютеров... – Высказав свою точку зрения, он печально вздохнул. – Мне шестьдесят восемь лет. Для компьютеров я слишком стар, мне нужно обеспечивать свою семью.

Ей было невыносимо видеть его таким. Таким подавленным, таким разочарованным. Бен принадлежал к поколению, которое очень ценило способность мужа обеспечить крышу над головой для своих близких. Потеря работы стала для него тяжёлым испытанием. Конечно, он уже был не молод, но обладал природной жизнерадостностью, которая не соответствовала его преклонным годам. Теперь, когда его поглотили сомнения и жалость к себе, этого не хватало.

Убавив огонь под кастрюлей, Мэй подошла к нему сзади, обняла и поцеловала в щёку.

– Я люблю тебя, – заверила она его. – И Питер тоже любит. Я не знаю человека ответственнее тебя. У нас в жизни всякое бывало. Но всё же мы как-то пережили это. – Не желая слишком долго размышлять о грустном, она встала и спросила: – Кстати, а где Питер? Он опаздывает.

В этот момент входная дверь распахнулась, а затем захлопнулась. Бен быстро развернул газету на странице с комиксами и радостно воскликнул: – А вот и он!

– Как раз к ужину, – добавила Мэй. Жаркое, которое она готовила в духовке, уже издавало приятные запахи, наполнявшие кухню. Она опустила в воду на плите несколько картофелин для варки. – Как прошла экскурсия?

Мэй стояла спиной к Питеру, но, когда он не ответил сразу, она повернулась и посмотрела на него. Его измученный вид застал её врасплох. Казалось, он едва мог стоять на ногах.

– Мне что-то нехорошо... Я пойду посплю, – тихо простонал он.

Ей сразу же захотелось поднять из-за него шум, но тётя Мэй знала, что он чувствует, и каждый раз, когда она это делала, он жаловался, что она слишком остро реагирует. Поэтому, сдерживая свои естественные порывы, она вместо этого спросила с лёгким разочарованием: – Ты не перекусишь?

По какой-то причине Питер бросил на неё странный взгляд, когда она это сказала. Затем он пожал плечами и, направляясь к лестнице, сказал, как мне показалось, безрадостно-весёлым тоном: – Нет, спасибо... уже перекусил...

– У тебя получились хорошие снимки, Питер? – спросил Бен.

Но Питер уже поднимался по лестнице, ковыляя так, словно к его лодыжкам были привязаны свинцовые гири.

– Мне надо прилечь... всё в порядке… – и с этими словами он исчез. Несколько мгновений спустя они услышали, как хлопнула дверь его спальни.

Бен, забыв о своих тревогах, с озадаченным видом повернулся к Мэй.

– Что это с ним? – спросил он.

Мэй уже направлялась к подножию лестницы, но, стараясь казаться беспечной, сказала: – Он подросток.

– У него депрессия, – вздохнул Бен.

– Он подросток, – повторила Мэй, как будто это было единственное объяснение, которое могло понадобиться. И, возможно, так оно и было.

Бен помолчал, обдумывая её объяснение, но затем твёрдо сказал: – Мне лучше подняться.

Мэй была ещё более непреклонна.

– Останься тут, – приказала она. – Он даст нам знать, если ему понадобится помощь.

– Помогите, – прошептал Питер.

Он говорил так тихо, что его голос не был слышен за пределами спальни. Не то чтобы он вёл себя как мачо или пытался проявить твёрдость. В тот момент у него действительно не было сил повышать голос.

Питер упал на колени в своей спальне, схватившись за живот от боли.

– Помогите, – снова выдохнул он. Корчась в агонии, он посмотрел на то место, куда его укусил паук. Оно было полностью красным и опухшим.

Он был идиотом, полным идиотом. Пытался сэкономить тёте Мэй и дяде Бену несколько долларов на докторе, когда его, очевидно, отравил этот... этот дурацкий, тупой паук. Ну, хватит, это уже было слишком. Он собирался встать, распахнуть дверь, крикнуть тёте Мэй и дяде Бену, что ему плохо и они должны немедленно отвезти его в отделение неотложной помощи, а заодно предупредить токсикологическое отделение и отделение по изучению ядов животных, если предположить, что такое существует, что у них на руках серьёзное заболевание.

По крайней мере, это было то, что его разум говорил своему телу, что он собирается сделать. Его тело, однако, ни в малейшей степени не было заинтересовано в сотрудничестве. Вместо этого, как только он подумал, что больнее уже быть не может, стало ещё хуже. Его ноги скрючились в позе эмбриона, а по телу струился пот, как у борца сумо, занимающегося на силовом тренажере. Ковёр под его головой был мокрым от пота, Питера неудержимо трясло, сильный жар и смертельный озноб сменяли друг друга. У него стучали зубы, и если бы он мог подойти к зеркалу, то увидел бы, что глаза у него запали, а лицо стало цвета ванильного пудинга.

Он сделал последнюю попытку встать, но, глядя на него, этого нельзя было понять, потому что он не сдвинулся с места. Вместо этого он свернулся калачиком ещё плотнее, обхватив ноги руками и подтянув колени к подбородку. Его глаза закатились, а последний приступ боли был настолько сильным, что он не смог с ним справиться. С последним тихим стоном он потерял сознание. Веки его продолжали подёргиваться.

Мучительные сны каскадом проносились в его сознании, вот он карабкался по нити ДНК, и внезапно эта нить начала обвиваться вокруг него и возвращаться обратно, распадаясь на тонкие, словно паутинка, нити, похожие на трепещущие нити паутины. Он изо всех сил пытался освободиться от них, а потом увидел, как к нему приближается паук, только в одном его глазу отражалось лицо Флэша, в другом – отца Мэри Джейн, а Эм Джей стояла в стороне со своими друзьями, позируя для фотографий и смеясь, и когда Питер закричал, его голос был беззвучен, совсем беззвучен... и в его голове раздался визг, словно что-то пыталось предупредить его о невероятной опасности.

А паук подбирался всё ближе и ближе, и ему казалось, что он говорит с ним – ему казалось, что он слышит его голос у себя в голове... Но большая часть того, что он говорил, была непонятна. Только два слова эхом отдавались в его голове: «Великая сила», «великая власть», «всё, что он хотел сделать», «всё, чего он когда-либо хотел», «популярность», «Мэри Джейн», «стереть это самодовольное выражение с лица Флэша», «всё это принадлежит ему навсегда», только он всего этого не хотел, он просто хотел проснуться, проснуться...

– Проснись! Питер, ты опоздаешь в школу!

Питер резко проснулся, щурясь от солнечного света, который лился в окно. На один безумный миг ему показалось, что ночью выглянуло солнце, но затем его разум успокоился, когда он понял, что нет, ночь прошла. И, к его огромному удивлению, он проснулся не мёртвым.

И не только это, но и то, что яд, очевидно, проник в его организм. Он, вероятно, каким-то образом... избавился от него.

– Питер, – раздался голос тети Мэй во второй раз, и он услышал её неуверенные шаги на лестнице.

Питер резко повернул голову, увидев, что в муках боли и бреда он практически разгромил свою комнату. К тому же на нём всё ещё была одежда с прошлого вечера. Если бы тётя Мэй увидела его в таком виде, она, вероятно, запаниковала бы и решила, что он безнадёжно болен, как раз в тот момент, когда ему стало на 100 процентов лучше.

– Я встал! Встал! Одеваюсь!

Шаги стихли, и затем она сказала с некоторым облегчением в голосе: – Хорошо. Поторопись, если не хочешь опоздать.

– Точно, точно. Поторопиться.

Питер осторожно вытянул ноги. На мгновение он почувствовал некоторую скованность в икрах и, что ещё более странно, покалывание в пальцах ног. Но это быстро исчезло, и движение стало прежним. Он сделал несколько глубоких, пробных вдохов и даже померил свой пульс. Всё казалось в порядке.

И всё же это было немного странно. Он чувствовал себя так, словно стал новым обитателем собственного тела, осваивающимся в нём, как новорожденный.

Он взглянул на часы и понял, что тётя Мэй была права: время уходило впустую. Затем он опустил глаза и увидел, что с него свалились очки, и почувствовал лёгкое удивление. В очках его зрение было 20/20, но без них всё было как в тумане. Тем не менее, он без проблем смог разобрать цифровые показания на часах. Он машинально поднял очки и, вставая, надел их...

...и налетел о стул.

Он отшатнулся, совершенно сбитый с толку, когда стул перевернулся. Он быстро снял очки и посмотрел вниз. Конечно же, там был стул, огромный, в натуральную величину, совершенно отчётливо видимый ему. Но когда он осторожно надел очки, изображение стула расплылось, как будто он смотрел сквозь донышко бутылки из-под лимонада. Надевая, снимая, снова надевая, и снова снимая, он снова и снова проверял очки. В этом не было никаких сомнений: теперь он мог прекрасно всё видеть без очков.

– Странно, – пробормотал он.

Футболка, которая была на нём надета, промокла насквозь. Даже стандартная подростковая тактика – обнюхивать подмышки, не могла спасти ситуацию. Он стянул футболку через голову и, раздевшись по пояс, направился к комоду, проходя мимо зеркала в полный рост на стене.

Затем он снова встал перед зеркалом, всё ещё с обнажённой грудью, и остолбенел.

Это было не его тело. Вернее, это была его голова, смотревшая на него из зеркала, но каким-то образом, по какой-то причине, она сидела на чьём-то другом торсе. Это была фигура не культуриста, не слишком мускулистая. Но была определённо подтянутая. У него были нехилые мышцы, как будто он тренировался несколько недель подряд. Его живот был твёрдым и плоским, как доска, а брюхо – мускулистым, обычно называемым кубиками пресса. Его грудные мышцы не были на уровне Шварценеггера, но, тем не менее, впечатляли.

Он поднял руку, наблюдая, как она поднимается и опускается в зеркале, повторяя жест. Он медленно повернул голову влево и вправо, не отрывая взгляда от своего отражения. На мгновение ему показалось, что он всё ещё спит. Он вонзил ноготь в палец и почувствовал покалывание. Затем, просто из любопытства, он попробовал напрячь грудные мышцы, как это делают мускулистые мужчины.

Они подпрыгнули, как пара чирлидерш.

Питер вскрикнул и отскочил назад, всё ещё не отрывая взгляда от отражения того, к кому никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя было обращаться как к "Ничтожеству Паркеру".

Затем раздался настойчивый стук в дверь спальни. Питер был так увлечён зеркалом, что не услышал, как тётя Мэй поднялась по лестнице. Возможно, её насторожили такие мелочи, как раздражающий девичий крик Питера.

– Питер? С тобой всё в порядке?

– Да, в полном! – отозвался он, его голос был на октаву выше, чем нужно, и он заставил себя понизить его. – Я в порядке! В полном порядке!

– Тебе сегодня лучше? – неуверенно спросила она. – Есть перемены?

Питер выбросил свои очки в мусорное ведро, даже не успев ответить, чувствуя себя потрясённым.

– Перемены? Да... да, большие перемены.

Он наугад достал из ящика стола какую-то одежду и, делая это, случайно взглянул в окно на противоположную сторону. Он не мог в это поверить: его зрение было даже лучше, чем 20/20, возможно, 20/10. И сейчас Питер видел Мэри Джейн, стоящую у окна своей спальни и в последний раз приводящую в порядок причёску. Он наблюдал за ней, как зачарованный. Наконец она сунула расчёску в сумочку и скрылась из виду.

Внезапно все неудачи предыдущего дня, всё снисходительное отношение, которое ему пришлось вынести, нахлынули на него. Что-то в нём взывало к справедливости, к способности обратить внимание окружающих на то, что отныне всё будет по-другому. Где-то в глубине его сознания раздавалось тихое предупреждение, что он всё ещё должен быть в панике. В конце концов, с ним произошла какая-то странная метаморфоза. Его жизнь изменилась за одну ночь.

Но, с другой стороны, она изменилась только к лучшему, так чего же тут нервничать? Возможно, разумнее всего было бы просто принять это, смириться с этим и выжать из этого всё, что можно.

Питер натянул носок и обнаружил, что на пятке зияет огромная дыра... настолько большая, что её было видно поверх ботинка.

– Замечательно, – пробормотал он и снова стянул носок.

Он порвался.

Он в замешательстве уставился на него. По какой-то странной причине конец носка оторвался и прилип к его ноге.

– Что это такое? – пробормотал он, снимая материал с пальцев ног и натягивая новую пару носков. Он закончил одеваться, заправил края своей чистой футболки в джинсы, выскочил за дверь и помчался вниз по лестнице. Он перемахнул через перила и приземлился позади дяди Бена с осанкой и уверенностью олимпийского гимнаста, только что выполнившего сложный прыжок с трамплина. Ему отчаянно хотелось выбежать за дверь вслед за Мэри Джейн, но тётя Мэй как раз выходила с кухни с тарелкой блинчиков и ломтиками свежеприготовленного бекона. Питеру захотелось остаться и отведать их. Во многих отношениях это было похоже на то, как будто он впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему живым. Тем не менее, он не хотел позволить Мэри Джейн уйти. Поэтому он пошёл на компромисс, схватив еду со стола и поглощая её с эффективностью чёрной дыры. Дядя Бен, сидевший за столом, был ошеломлён и постарался держать свои пальцы подальше от Питера, чтобы они тоже не были съедены.

– Привет. Мне пора бежать, – выпалил Питер, набивая рот.

Бен наблюдал, как быстро еда отправляется в рот.

– Мы думали, ты заболел.

– Болел. Но мне стало лучше. – Только на этот раз он не стал дожидаться, пока его рот освободится от еды, поэтому получилось что-то невнятное.

– Садись, дорогой, – предложила тётя Мэй, когда целая тарелка яиц исчезла у Питера во рту.

– Не могу. Увидимся позже. – Питер перекинул свои книги через плечо, оставив после себя стол с посудой, на который он оказал воздействие – примерно такое же, какое торнадо оказывает на парк трейлеров.

– Не забудь, мы сегодня красим кухню! Сразу после школы домой! – крикнул Бен.

Его голос затих вдали, когда Питер отозвался: – Конечно, дядя Бен, не начинай без меня.

А потом он убежал.

Мэй и Бен уставились друг на друга.

– Что это было? – спросила Мэй.

Бен уставился в свою пустую тарелку.

– Он съел мой бекон.

Питер только вышел из своего дома, когда заметил Мэри Джейн, выходящую из своего. Она шла так быстро, как только могла, а её отец стоял на крыльце, прислонившись к дверному косяку. Он говорил невнятно, что указывало на то, что он был пьян.

«Уже с утра?» изумился Питер.

– Мне плевать, что сказала твоя мать! Я не согласен! – кричал ей вслед отец Эм Джей. – Ты – потаскуха! Ты всегда будешь потаскухой! Как и твоя мать!

Питер застыл на месте, парализованный услышанным. Как мог кто-то, тем более её собственный отец, сказать что-то подобное про Мэри Джейн? Она же само совершенство, самая замечательная девушка в мире. Как мог тот, кто должен любить и обожать её и благодарить Бога за то, что он подарил ему её, возможно, это было немного чересчур, но всё же... – говорить про неё такое?

– Мне нужно идти в школу, – крикнула ему в ответ Эм Джей, поворачиваясь на каблуках.

– А кто тебя держит? – с усмешкой произнес её отец.

– Оставь её в покое! – огрызнулась мать Мэри Джейн, внезапно появившись из-за его плеча.

Девушка же не стала дожидаться, чем закончится ссора между её родителями. Вместо этого она ускорилась вниз по тротуару. Её движение вывело Питера из оцепенения, и он поспешил за ней.

Всё, что он собирался сказать ей, вылетело из головы, потому что в его воображении она была улыбающейся, яркой, жизнерадостной Эм Джей, которую он так хорошо знал по школе. Эмоционально взвинченная Мэри Джейн, которой приходилось иметь дело с родителями, или, по крайней мере, с отцом, который не ценил её такой, какая она есть, была не по силам Питера. Со всей энергией, бурлившей в его жилах, он был уверен, что сможет догнать её в мгновение ока, но его собственная неуверенность замедляла его.

«Поговори с ней, поговори с ней», твердил про себя юноша, приближаясь к Мэри Джейн уверенным, но осторожным шагом. Но девушка вытирала слёзы, а Питер, обычно сообразительный, не мог придумать, что сказать, учитывая её эмоциональный стресс.

Сзади раздался громкий гудок, и к ним подъехала машина, битком набитая её подружками. Если Питер и думал, что произошедшая с ним прошлой ночью трансформация было поразительной, то это было ничто по сравнению с молниеносным преображением лица Мэри Джейн. Сразу же всё уныние и разочарование исчезли, сменившись широкой улыбкой и радостью девушки. Машина притормозила настолько, что Эм Джей успела запрыгнуть в неё, словно Золушка на балу. Под весёлый смех девушек машина рванула с места, объезжая школьный автобус...

«Школьный автобус?!? Вот блин!»

Питер помчался по улице. Когда-то от такого поспешного, решительного бега у него бы перехватило дыхание, но не в этот раз. Оно было медленным, ровным и уверенным, как и сердцебиение. Казалось, он даже не напрягался, как будто скорость, с которой он двигался, была лишь малой частью того, насколько быстро он мог двигаться на самом деле.

Но даже этого оказалось недостаточно, так как автобус, выпустив клубы дыма, отъезжал от обочины. Питер начал сомневаться, что водитель заметил приближающегося Питера, поэтому он завёл двигатель и с рёвом начал движение.

Питер подбежал к автобусу как раз в тот момент, когда он уже отъехал от обочины. На борту висел баннер "ВПЕРЁД, ДИКИЕ КОТЫ!". Выбежав на улицу вслед за автобусом, он прижал руку к баннеру, намереваясь несколько раз постучать по автобусу, чтобы тот остановился.

Но автобус уже вовсю набирал скорость, а баннер отлетел от него.

Если быть точным, баннер прилип к пальцам Питера точно так же, как ранее носок прилипал к его ноге, но только с гораздо большей силой. Парень попытался стянуть баннер с руки, но обнаружил, что тот прилипает к другой. Почему, чёрт возьми, баннер был таким липким? Как будто он был сделан из липкой ленты.

Но глаза подсказывали ему, что в материале, из которого был изготовлен баннер, нет ничего необычного. Баннер просто липнул к его пальцам...

Нет ...

Нет... дело было совсем не в этом. Его пальцы... цеплялись за баннер.

И вдруг что-то ударило его по голове, что-то с такой силой, что чуть не раскололо череп надвое. Это было предупреждение, ощущение, реакция "опасность, спасайся", и всё это требовало внимания одновременно, и пока он пытался разобраться в этом, над всем этим раздался звук сигнала. Но гудок был снаружи его головы, а не внутри, и Питер повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть несущийся на него грузовик. Он чувствовал жар, исходящий от радиатора, практически ощущал запах резины от шин – настолько близко он был.

С криком Питер отпрыгнул в сторону, всё это время понимая, что нет никакой возможности, абсолютно никакой возможности, что он сможет вовремя убраться с дороги, даже когда сработают тормоза и завизжат шины.

А потом всё исчезло: жар, запах – всё исчезло, сменившись головокружительным ощущением, как будто он летит. Он поднимается всё выше и выше, ветер от ускорения бил ему в лицо, а земля под ним проносилась мимо, как будто он был реактивным самолётом, взлетающим со взлетно-посадочной полосы. Это чувство восхитительной свободы, ощущение, что ты не связан такими банальностями, как гравитация.

И в этот момент Питер врезался в стену здания. Это было не особо высокое здание, трёхэтажное офисное сооружение, в котором размещалась юридическая фирма. Но его кирпичи были такими же прочными, как у любого Манхэттенского небоскрёба, и когда Питер врезался в него на высоте двенадцати метров, он чуть не потерял сознание. В состоянии головокружения и растерянности он сделал то, что не имело абсолютно никакого смысла: Питер протянул руку и попытался ухватиться за стену здания, чтобы не упасть.

Ещё меньше смысла было в том, что это сработало.

Парень зацепился за стену, словно летучая мышь, его разум пытался осознать безумие того, что с ним происходило.

Питер оглянулся через плечо и увидел в восемнадцати метрах от себя водителя грузовика, который стоял на улице, уставившись на решётку радиатора, словно не в силах понять, почему на ней нет размазанного подростка. Мужчина на мгновение заколебался, затем опустился на колени, чтобы осмотреть нижнюю сторону грузовика. На мгновение Питеру показалось, что он действительно мёртв и что он обязательно увидит своё тело, лежащее там, как в тех фильмах с призраками, ангелами и тому подобным. Но потом водитель грузовика пожал плечами, покачал головой, словно сомневаясь в своих чувствах, забрался в кабину и уехал, оставив за собой улицу, на которой явно не было трупов.

В этот момент женщина в офисном здании приоткрыла окно, намереваясь полить цветы в оконном ящике. Увидев Питера, она издала изумлённый вопль, от которого Питер отлетел от стены. Земля разверзлась перед ним, и в отчаянии он схватился за водосточную трубу, чтобы избежать падения и, возможно, даже забраться на крышу и оказаться в безопасности. А водосточная труба вместо того, чтобы удержать Питера от падения, смялась под его твёрдыми как сталь пальцами. Питер стал падать, отчаянно размахивая руками, а затем ударился о землю...

...ногами.

В этом не было никакого смысла. При таком падении, даже если бы он приземлился на ноги, кости его ног от удара должны были бы вдавиться куда-то в грудную клетку. Вместо этого он приземлился присев, как будто спрыгнул с полметра или метра, а когда встал, то сделал это без усилий, без боли. Это было так, словно спрыгнуть со здания и приземлиться невредимым на ноги было самой естественной вещью в мире.

Женщина над головой беззвучно шевелила губами, но в конце концов обрела дар речи и издала пронзительный крик. Питер выбежал из переулка так быстро, как только могли нести его ноги, что, как оказалось, было чертовски быстро. И всё же его сердце продолжало биться с тем же медленным, ровным спокойствием. Казалось, что его тело уже приспособилось к новой ситуации и терпеливо ждало, когда его разум придёт в норму.