­Норман Озборн, стоя у входа в застеклённую изолированную камеру, расположенную глубоко в недрах ОСКОРП, в третий раз за несколько минут проверил показания приборов. Странно, но на нём были только зелёные плавки. Рядом стояла каталка с расстёгнутыми ремнями безопасности, ожидавшая пассажира. Норман подумал о том, сколько раз видел фильмы, в которых безумные учёные испытывали на себе какую-то формулу, превращая себя в подопытных кроликов. И он всегда качал головой и удивлялся, как учёный может быть таким тупым? Это было похоже на старый совет о том, что никогда не инвестируй собственные деньги, а используй чужие. Другими словами, никогда не тестируйте формулы на себе. Всегда используйте добровольцев, кошачьи лапы... всё, что доступно.

И всё же он был здесь, понимая, что для реализации такого сценария не обязательно быть учёным или глупцом. Достаточно просто быть человеком в отчаянии. И когда он в четвёртый раз просмотрел последние распечатки, то понял, что и сам находится в таком же отчаянии.

Норман резко повернул голову и подозрительно прищурился, заметив, что доктор Стромм заглядывает ему через плечо, тоже проверяя результаты. Стромм выглядел очень жалким. А ведь совсем недавно Стромм был воплощением уверенности и героического неповиновения, когда выступал за то, чтобы начать проект с нуля. Но теперь перед нами был Озборн, готовый рискнуть собственной жизнью, а Стромм демонстрировал явную нехватку мужества. Это сразу показало, кто из них настоящий мужчина, когда дошло до дела.

­– Мистер Озборн, умоляю, – просил Стромм, – прошу Вас в последний раз...

– Не будьте трусом, – презрительно сказал Озборн, черпая силу в страхе Стромма. – Риск – часть лабораторной науки.

Лоб Стромма покрылся испариной, и не потому, что в комнате было жарко.

– Позвольте мне перенести тест на другое время, с надлежащим медицинским персоналом и добровольцем. Дайте мне всего две недели...

Озборн отложил страницы, которые просматривал, и пристально посмотрел на Стромма.

– Через две недели этот проект и эта компания будут мертвы, – сказал он ровным, непримиримым тоном. – Иногда приходится всё делать самому. Принесите мне фосфат бария.

– Для чего, сэр? – Очевидно, Стромм был сбит с толку внезапной сменой направления.

– Уменьшает тошноту и начнёт катализацию, когда пары попадут в кровь.

Стромм тяжело вздохнул, очевидно понимая, что никакие его слова не смогут переубедить Озборна. Это стало большим облегчением для Нормана, которому в тот вечер нужно было многое сделать, и у него не было времени на бессмысленные споры. Стромм протянул ему бутылочку с фосфатом.

Озборн долго смотрел на неё, как будто собирался испить из Чаши Святого Грааля.

– Сорок тысяч лет человеческой эволюции, а мы даже не прикоснулись к необъятному человеческому потенциалу. – Он выпил всё до дна, а затем провозгласил запоздалый тост. – За реализацию истинных физических и интеллектуальных возможностей человека. – Стромм просто кивнул в ответ и слабо улыбнулся.

Озборн сделал последний глубокий вдох и откинулся на спинку каталки. Стромм послушно подошёл к нему и быстрыми движениями застегнул один ремень на ногах, а другой – на талии. Затем он подошёл к пульту управления, мысленно прочитал молитву и нажал на ряд переключателей.

Каталка с Озборном, всё ещё пристегнутым к ней, поднялась и аккуратно задвинулась на место в стеклянный резервуар. Каким бы безумным ни был Стромм, Озборн, очевидно, не мог быть более спокойным. Казалось, он не знал и не заботился о том, где находится и каковы могут быть возможные последствия его действий. Он был убеждён в правильности того, что делает, и был совершенно доволен тем, что все остальные аспекты приключения развивались своим чередом.

В центре резервуара стояла чаша Петри, и из неё поднимался густой, ядовитый белый газ. Озборн мог представить, что газ формирует лица: безумные призраки с кривящимися в усмешке ртами. Но вместо страха всё, что он чувствовал, была ярость, даже вызов, как будто он был более чем готов принять всё, что бы ни было брошено в него от любых существ, реальных или воображаемых.

Газ, более лёгкий, чем воздух, пополз по телу Озборна, начиная с ног и поднимаясь всё выше. Несмотря на то, что он сам попросил об этом, и несмотря на то, что он не боялся, Озборн рефлекторно сделал глубокий вдох. Белое облако окутало его, и, всего на мгновение, он почувствовал прилив страха. Но затем он напомнил себе о том, каким жалким и бесполезным может быть чувство страха. Собравшись с духом, он открыл рот и заставил себя вдохнуть воздух.

Без сомнения, его собственное живое воображение создало впечатление, что газ, подобно существу, обладающего разумом, устремляется ему в рот. Именно это разыгравшееся воображение заставило Озборна на мгновение поперхнуться газом, но затем он успокоился и заставил себя дышать нормально.

Газ входил и выходил из его ноздрей. Он реально мог видеть, как они движутся. Норман увидел, что Стромм наблюдает за ним, почувствовал себя более расслабленным, чем когда-либо, и начал говорить со Строммом, чтобы успокоить его.

И вдруг всё тело Озборна охватили судороги. От кончиков пальцев до зубов, словно кто-то прикоснулся раскалённой кочергой к каждому нервному окончанию. Его тело яростно содрогалось, натягивая ремни, и если бы он мог видеть свои глаза в этот момент, то увидел бы только белые глазницы.

Норман услышал отчаянные звуковые сигналы, сигналы тревоги и отдалённо осознал, что это были датчики состояния тела. Он услышал приглушённые звуки, которые не мог понять, потому что они звучали бы только в том случае, если бы кто-то был мёртв. А к нему это точно не могло относиться, потому что он определённо был жив. Чёрт возьми, нет, он никогда раньше не чувствовал себя таким живым, каждой клеточкой своего тела, каждой порой кожи, широко открытым и восприимчивым ко всему, что только возможно испытать. Он чувствовал себя больше, сильнее, чем раньше, словно его кожа не могла вместить те удивительные ощущения, которые пронзали её насквозь.

Именно в этот момент он услышал звон, который заглушил всё остальное. Это была тревожная кнопка, кнопка аварийного отключения. Стромм нажал на неё. Стромм, трусливое и безвольное ничтожество. Стромм продемонстрировал полное отсутствие дальновидности и убеждённости, нажав на тревожную кнопку, и Озборн почувствовал прилив ярости из-за слабости коллеги.

Из резервуара начал выкачиваться белый газ, когда гигантские вентиляционные отверстия в потолке с рёвом ожили. Озборну хотелось смеяться и плакать одновременно, умоляя газ вернуться к нему, чтобы он дал силу и выносливость, которые, как он был уверен, мог бы получить. Нет, не просто "мог". Должен был получить. Способности, которые по праву должны были принадлежать ему, улетучивались через вентиляционные отверстия в потолке.

Это было больше, чем он мог вынести.

Норман почувствовал, как чьи-то руки нащупывают ремни, и только тогда понял, что крепко зажмурил глаза. Его тело не реагировало на команды разума. Это было похоже на выход из тела, в то же время оставаясь в своём теле.

Озборн решил сообщить доктору Стромму, что он в полном порядке, спасибо, и чтобы тот убрал от него руки. Но это прозвучало как вопль.

Озборн продолжал кричать, сам не понимая, зачем он это делает, но на каком-то примитивном уровне это доставляло ему удовольствие, словно он – пещерный человек, наступившего ногой на тело недавно убитого врага и сообщавшего всем остальным, что он – сила, с которой нужно считаться.

Ремни были сняты с его груди, и Озборн слышал, как отключаются все мониторы экстренной помощи. В своём оцепенении он больше не ассоциировал их с собой. Это был просто шум, к которому он мог присоединиться, если бы захотел. И он это сделал, крича громче, подстраиваясь под них по тону и получая от этого безумное удовольствие. Его сердцебиение участилось, давление, дыхание – всё зашкаливало.

Его глаза резко распахнулись, вспыхнув огнём внутреннего безумия, и он сорвал с груди датчики. Стромм пытался удержать его и продержался ровно столько, сколько потребовалось Озборну, чтобы заметить его. Тогда Норман одним взмахом руки отбросил доктора в сторону.

Сила этого жеста была ужасающей из-за его небрежности, разрушительной из-за ущерба, который он причинил при таких минимальных усилиях. Стромм влетел в стекло кабины и пробил его насквозь. Осколки стекла разлетелись от удара во все стороны. Стромм пролетел через всю лабораторию и врезался в колонну в дальней конце, примерно в двадцати метрах от Нормана. Он осел на пол, под его головой собралась лужица крови.

Озборн наблюдал, как жизнь покидает Стромма, и его это нисколько не волновало. У него были другие поводы для беспокойства.

Его внимание было приковано к боевому костюму и прототипу бронетранспортёра. Эти два устройства стояли там, в темноте, наполненные энергией, и ожидали своего часа. Озборн чувствовал себя точно так же, как источник значительной энергии – если бы только его можно было использовать должным образом. Ему казалось, что его разум разделился на две части. На одном уровне он полностью осознавал, что Стромм мёртв, погиб от его руки, и та часть Нормана Озборна, которая осознавала это, отшатнулась в шоке и ужасе. Но была и другая его часть, которой было не только всё равно, она ещё упивалась этим. Стромм был слабым, а новый Озборн презирал слабость.

Мир был полон овец, и волк бродил среди них и пожирал их. Та часть Нормана, которая не терпела слабости, вырвалась на передний план, вызванная газом, химическими веществами, которыми он высвободил её из своего сознания. Густая зелёная дымка окутала его, и Озборн задрожал, изогнулся, забился в конвульсиях, как будто что-то пыталось вырваться из самых глубин его души. А затем Норман Озборн запрокинул голову и взвыл от боли, смятения и преображения.

Исчезло всякое чувство вины, исчезли все соображения о последствиях, всякий намёк на человека, который испытывал бы хоть малейшие угрызения совести за свои действия. Он начал прыгать, приплясывать и скакать вокруг глайдера и брони, словно истовый верующий, возносящий благодарность тотему тёмного и слюнявого Бога. Он размахивал руками, что-то бормотал и выл, как нечто среднее между бабуином и волком, и последние осознанные мысли покинули его.

В следующее мгновение он почувствовал, как его он поднимается вверх, словно Бог возносит его на небеса. Это было пьянящее ощущение полёта, когда мир проносился под ним. И это было ещё не всё: он чувствовал, что обладает властью, абсолютной властью над жизнью и смертью всех этих жалких смертных, которые распростёрлись под ним, ведя свою жалкую жизнь, спя, смотря фильмы или занимаясь любовью, не подозревая, что новый тёмный Бог и его величайший ученик пришли на землю.

Они узнают его, будут бояться и поклоняться ему, и он возьмёт их судьбы в свои когтистые руки, ибо они, как и Стромм, были просто овцами. Просто овцами. А он был пастухом, и он вёл их, пас, стриг и забивал. Ибо что ещё можно делать с овцами?

Гарри Озборн ненавидел кабинет своего отца.

Отчасти это было связано с тем, что некоторые из его самых ранних воспоминаний были связаны с тем, как его выгнали оттуда, хотя всё, что он хотел, – это провести немного времени со своим отцом. Но тот был так занят, всегда так занят.

Другая часть антипатии Гарри к кабинету была связана с гротескной коллекцией масок его отца. Он понятия не имел, что вызвало у его отца интерес к таким отвратительным вещам, но с каждым годом их становилось всё больше, поскольку Норман приобретал их во время своих деловых поездок. Маски средневековых шутов, маски из Нового Орлеана во время празднования Марди Гра, маски, которые якобы носили колдуны в самом сердце Конго... всё это и многое другое украшало стены, взирая сверху вниз с молчаливым осуждением любого, а именно Гарри, кто осмеливался ступить в кабинет без разрешения хозяина дома.

На некоторых масках даже были нарисованы глаза, и Гарри всегда казалось, что они наблюдают за ним. Иногда, когда он ещё был ребенком, ему снилось, что они наблюдают за ним, пока он спит. По правде говоря, в подростковом возрасте ему снились подобные сны.

Проблема заключалась в том, что кабинет примыкал к главному коридору роскошной квартиры Озборнов на Тюдор-Хилл, и Гарри никак не мог не проходить мимо него, когда выходил из дома. Поэтому он всегда старался пройти мимо как можно быстрее. Проход облегчался тем, что двери обычно были закрыты, поэтому не было соблазна замедлить шаг и заглянуть внутрь, чтобы посмотреть, не присоединилась ли к остальным какая-нибудь новая отталкивающая маска.

Однако в этот день, который должен был быть без осадков, но, тем не менее, на небе было много облаков, Гарри, проходя мимо, увидел, что двери кабинета широко открыты. Вопреки здравому смыслу он замедлил шаг, замешкался, затем выглянул из-за угла дверного проёма с намерением ускорить шаг, как только его любопытство будет удовлетворено.

К его крайнему изумлению, в центре комнаты сидел его отец. Если бы не тот факт, что от него не пахло алкоголем, Гарри подумал бы, что Норман Озборн накануне вечером сильно пил. На нём была та же одежда, что и накануне, и выглядел он взъерошенным и дезориентированным.

Долгие годы ему недвусмысленно твердили, что вход в кабинет запрещён, и это заставило Гарри остановиться в дверях. Он чувствовал себя почти вампиром, который не может войти без приглашения.

– Папа? Папа, ты в порядке?

Норман Озборн поднял глаза на сына, казалось, осознавая его присутствие, но не в силах сосредоточиться на нём.

– Гарри? – Это было отчасти признание, а отчасти вопрос, действительно ли перед ним стоит его сын.

Гарри тут же стряхнул с себя старые детские тревоги и быстро вошёл, присев на корточки перед отцом и не пытаясь скрыть своего беспокойства.

– Ты выглядишь больным. Что случилось?

– Я... не знаю.

Он никогда не слышал, чтобы его отец говорил таким уязвимым тоном. Даже испуганным. На этот раз он действительно был нужен отцу.

– Где ты был прошлой ночью? Я не слышал, как ты вошёл.

Озборн нахмурился, словно пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний.

– Я был... прошлой ночью, – хрипло произнёс он, – я был...

– Что?

Его плечи поникли в зная поражения.

– Я... не помню.

Прежде чем Гарри смог продолжить, он услышал шум в коридоре. В одном из голосов он сразу же узнал дворецкого Эдмунда. Второй он не сразу узнал, но потом понял, что это была помощница его отца с корпорации, мисс Симкинс. Он встречался с ней всего раз или два – его отец прилагал все усилия, чтобы его жизнь на заводе была отделена от семейной. Иногда у Гарри возникало чувство, что это из-за того, что он стесняется своего сына и хочет свести к минимуму общение Гарри с деловыми партнёрами, чтобы уберечь себя от унижения. Однако сейчас явно было не время зацикливаться на старых обидах.

– Я должна его увидеть, – настойчиво повторяла Симкинс. Было очевидно, что она протиснулась мимо Эдмунда, пытаясь добраться до Нормана.

– Сейчас его нельзя беспокоить, – пытался остановить её Эдмунд, с каждой минутой его голос звучал всё более раздражённо.

– Это не может ждать!

Именно Озборн уладил этот вопрос.

– Кто там? – воскликнул он. Гарри не мог поверить, что его голос звучит так слабо, так растерянно. Он подумал, что, возможно, у его отца начинается болезнь Альцгеймера или что-то столь же ужасное.

– Мистер Озборн, – сказала Симкинс, входя в кабинет. Она выглядела расстроенной, но Гарри сразу же почувствовал, что хочет защитить своего отца, не желая, чтобы тот подвергался чрезмерному стрессу.

– Моему отцу нездоровится, мисс Симкинс, – начал Гарри.

Но Симкинс перебила его.

– Мистер Озборн, доктор Стромм мёртв.

Это имя ничего не значило для Гарри. Но, очевидно, оно явно что-то значило для его отца, потому что Норман ошеломлённо посмотрел на Симкинс.

– Что?

– Его тело было обнаружено сегодня утром в лаборатории. – Симкинс сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем продолжила. – Он был убит, сэр.

– Убит! – воскликнул Гарри. Возможно, он и не знал, кто такой Стромм, но убийство посреди завода его отца? Это не могло нести ничего хорошего.

Норман Озборн поднялся на ноги, и некоторое замешательство прошло, когда он сосредоточился на новой ситуации.

– О чём Вы говорите? – спросил он.

– О прототипе летающего глайдера, сэр...

– А что с ним?

– Он пропал. Украден, сэр, – поспешно сказала Симкинс.

На долгое мгновение воцарилась мёртвая, ошеломлённая тишина.

– Отвезите меня туда, – попросил Озборн.

Быстро кивнув, Симкинс направилась к выходу, Норман последовал за ней. Гарри задержался на мгновение, затем посмотрел на маски, которые наблюдали за ним, и поспешил покинуть кабинет. Он поспешил за отцом, выбежал за дверь и спустился по лестнице как раз в тот момент, когда Норман садился на заднее сиденье машины, на которой приехала Симкинс. Отец посмотрел на него и спросил:

– Куда это ты собрался?

– Ты... ты был нездоров, – ответил Гарри. – И я подумал, что, возможно, мне стоит поехать с тобой, я могу помочь...

– Симкинс поможет мне. За это я ей и плачу. Я не из тех людей, кто позволяет головной боли беспокоить себя.

– Но папа, я... я подумал...

– Что ты подумал?

Каждое его слово становилось всё тише и тише, пока к концу предложения его голос не стал едва слышен, Гарри сказал:

– Я подумал, что я могу... тебе... понадобиться...

Норман протянул руку, коротко сжал его предплечье и сказал:

– Ты мне нужен всегда. Но не сейчас.

И с этими словами он захлопнул дверцу машины, и она отъехала от обочины, оставив Гарри в некотором унынии... но в то же время в странном приподнятом настроении.