ГЛАВА 2

Я поехала к маме по боковым улицам, избегая шоссе: там бы меня точно потянуло гнать и подрезать других водителей.

И всё равно каждая резкая остановка казалась личным оскорблением, будто все, кто пытался добраться домой в час пик, специально мне мешали. Я подняла стёкла, чтобы никто не слышал, как я выкрикиваю ругательства.

К тому времени, как я добралась до маминого дома, голос у меня сел, но я чувствовала приятную усталость, будто хоть немного выплеснула напряжение. Пару минут посидела в машине, чтобы собраться с мыслями, убрала телефон в сумочку и пошла к входной двери.

Которая была заперта.

— Да ради бога! — я постучала. Они же знали, что я еду, Господи…

Дверь открыл Питер.

— Прости. Мы и Джейку позвонили.

— Ну да, на автобусе сюда добираться куда быстрее. — Если у брата вообще были деньги на проезд. Но я могла понять Питера, моего отчима, он хотел сперва оценить состояние Джейка, прежде чем пускать его в дом.

— Эди, ужин ещё не готов, — извиняющимся тоном сказала мама из кухни.

Я бросила сумочку на пол, сняла обувь и прошла к ней.

— Я вообще не голодна, мам. Расскажи мне всё. Прямо сейчас.

— Ну… — она сперва метнула взгляд на Питера. Такой жест, словно спрашивала у него разрешения, был совсем на неё не похож, и от этого мне хотелось её встряхнуть. Но такой уж она была, и теперь уже не изменится. — Это рак груди. Четвёртая стадия. Я уже давно об этом знаю…

— Ты что, шутишь?! — мой голос сорвался на крик. Питер шагнул вперёд, замахал руками, пытаясь меня успокоить. Я видела маму два-три раза после Рождества, разговаривала с ней примерно раз в неделю по телефону. Она казалась подавленной, но не больной. Или больной, но не так, как бывает при раке. Я думала, она просто в депрессии из-за Джейка. — Почему ты ничего не сказала?

— Ты выглядела такой подавленной, Эди. Я думала, мы с тобой похожи, обе переживаем из-за Джейка.

Нет, я уже мысленно вычеркнула Джейка из списка тех, о ком стоит переживать. Это чувство было совсем не похоже на «переживания».

— Мам, насколько всё плохо?

— Ну, ты же знаешь, врачи очень стараются опеределять болезнь на ранних стадиях. Но, похоже, не вышло. Мы не успели обнаружить её вовремя. Химиотерапия не помогает, метастазы пошли в печень, опухоль неоперабельна… У меня, может, пара месяцев, ну, год, но…

— Ты ошибаешься, — перебила я и посмотрела на Питера, будто он мог опровергнуть её слова. Он отвёл взгляд. — Нет, нет, они ошибаются. — Я метнулась к сумке, вернулась с блокнотом и ручкой. — Так, скажи мне, как их зовут. Я поспрашиваю про них, выясню, хорошие ли они специалисты — хотя уже сейчас могу сказать, что никакие они не хорошие, и мы найдём тебе новых врачей. Лучших. Самых лучших на свете.

— Эди… — мама выглядела такой беззащитной за кухонным островком, свет сверху падал на неё, словно образуя нимб вокруг того, что, как я теперь подозревала, было очень хорошим париком. — Всё будет не так.

— Ты ошибаешься. — Если бы я могла залезть к ней в тело и лично задушить каждую раковую клетку, я бы это сделала.

— Нужно ещё учитывать качество жизни, Эди, — начала она.

— Ты же медсестра, должна это понимать, — сказал Питер сбоку. Я резко повернулась к нему. Мне было всё равно, что он там думает. Насколько я знала, может, это из-за него у мамы и появился рак. Как из-за ВПЧ. Или из-за всех этих зимних поездок во Флориду, куда он их таскал, вдруг болезнь проникла через кожу.

Я понимала, что начинаю мыслить немного иррационально, но это было лучше, чем альтернатива.

— Я хочу, чтобы ты была на моей стороне в этой борьбе, Эди, — сказала мама.

Она вышла из-за островка, и теперь я видела её целиком: как на ней плохо сидит одежда. Когда это успело произойти? Как я могла быть такой слепой? Я же медсестра, в конце-то концов. Но она не была пациенткой. Она была моей мамой.

— Я хочу быть на стороне борьбы! — я ударила себя кулаком в грудь.

— В этом всегда была твоя проблема, дорогая, — мама грустно улыбнулась. — Ты никогда не умела не ссориться.

***

Всю оставшуюся часть ужина я была полна решимости доказать, что она не права. Будто если я дотерплю до десерта и ни разу не взорвусь, это заставит её передумать. Я ела с какой-то ожесточённостью, проглатывая недожеванные кусочки еды, а пережаренная курица царапала неприятно горло. И всё это время я замечала, что мама ест куда меньше, чем должна.

Если это хоть сколько-нибудь утешало (а это не утешало совсем), так это то, что я хотя бы буду здесь, когда Джейк наконец соизволит собраться и приехать. Может, он встанет на мою сторону, и мы вместе уговорим маму не сдаваться. А может, на Луне живут маленькие зелёные человечки.

Скорее всего, он будет надеяться, что она умрёт, чтобы получить наследство, а потом вколоть всё это себе в вену. Я с силой воткнула вилку в очередной кусок курицы.

После ужина мы сидели в гостиной и пытались разговаривать. Оказалось, когда в комнате сидит слон по имени «рак», говорить особо не о чем. Мама рассказывала про миссионерский проект их церкви в Мексике, а я слушала, почти не вникая.

Мне даже не хотелось плакать. Плач был бы признанием того, что всё безнадёжно. Если я буду держаться сильной, я каким-то образом заставлю и её быть сильной.

Поэтому в конце вечера, так и не дождавшись Джейка, я ушла не проронив ни слезинки.

— Правда, Эди, нам надо бы почаще видеться, — мягко сказала мама, когда я обняла её прямо там, на диване, чтобы ей не пришлось вставать. Стараясь не замечать, какой слабой она была, когда обняла меня в ответ.

— Заеду завтра, — пообещала я, пока Питер провожал меня до двери.

— Ей нужно отдыхать, Эди, — сказал он, когда мы свернули в прихожую. Я наклонилась, чтобы надеть обувь и забрать сумку.

Он придержал дверь рукой и посмотрел на меня многозначительно. Его взгляд говорил яснее слов.

Я могла думать что угодно, но он хотел, чтобы я держала свои мысли при себе.

Мы с Питером не всегда были заодно, но до сегодняшнего дня я всегда верила, что он искренне печётся о мамином благополучии. Если он думает, что я собираюсь просто смириться…

Тени усталости, которые я видела на лице мамы, отражались и на его лице. Я столько времени делала вид, что их нет, чтобы было проще злиться на него. А теперь задумалась, сколько ночей он провёл, стоя на коленях возле унитаза, пока её тошнило, сколько наволочек утром находил рядом с собой, усеянных её выпавшими волосами.

Я затолкала свою трёхлетнюю версию, обиженную, капризную, в дальний ящик и снова отыскала в себе взрослую медсестру. Выпрямилась, позволяя ей взять верх.

— Буду заходить через день, чтобы не утомлять её. Дай знать, если тебе самому понадобится перерыв. — Я шагнула вперёд и посмотрела ему прямо в глаза. — И на этот раз обязательно скажи, если что-то изменится. Иначе я никогда не прощу ни себя, ни тебя.

Он мрачно кивнул, а затем открыл дверь, чтобы выпустить меня.

***

Я уехала как положено человеку в своём уме. Ни один почтовый ящик, ни один фонарный столб на их улице не пострадал. Но через два квартала я чуть не врезалась в мусорный бак, так что пришлось снова съехать на обочину и остановиться.

Теперь можно было спокойно плакать. Накатывали громкие, тяжёлые рыдания, а салфеток в машине не оказалось, так что мне пришлось вытирать заплаканное, распухшее лицо подолом собственной рубашки. Наверняка я выглядела очаровательно: то задыхалась от горя, то попеременно обнажала бледный живот. Когда минут через пятнадцать приступ плача наконец иссяк и я осталась измотанной, я поняла, что снова могу вести машину.

Часть меня, которая не растворялась в боли, принялась что-то подсчитывать. Всё было бы проще, не уничтожь я в декабре прошлого года все дополнительные запасы вампирской крови в округе. Из-за этого меня и уволили. Не сделай я этого и окажись в нынешней ситуации, я могла бы стащить немного вампирской крови с работы… или просто встать у дверей трансфузионной лаборатории, перехватить кого-нибудь, врезать приёмом карате по шее или ещё какой ерундой, и заставить отдать все ключи.

Но я не знала, используют ли лабораторию до сих пор, ведь я так успешно всё испортила семь месяцев назад, как раз перед праздниками.

Пока я не следила за дорогой, или пока та далёкая часть меня строила планы, я сама не заметила, как свернула к окружной больнице. Я не стала спорить сама с собой, даже когда въезжала на парковку.

Пришлось покружить, чтобы найти место: в семь вечера как раз было самое время для посещений, и это было даже хорошо, так мне будет легче проскользнуть внутрь. По прошлому опыту я знала, что отделения интенсивной терапии наглухо закрыты: туда не попасть без бейджа.

А вот на этаже Y4, где лечили всех сверхъестественных пациентов, был другой уровень защиты и всего один лифт. Я петляла по лестницам и коридорам, пока не оказалась, чувствуя себя странно в обычной гражданской одежде, перед оранжевыми дверями.

Во первых, я порылась в сумочке и наконец нашла свой старый бейдж. Я продолжала его носить, хоть и не думала, что от него теперь хоть какой-то толк. Скорее всего, если я встречу старого «друга», мне уже будет не до того, чтобы размахивать просроченным пропуском, я буду мертва. Но от старых привычек трудно избавиться.

Я провела бейдж перед считывателем у лифта. Огни не вспыхнули. Я помахала им ещё раз, медленнее.

Без толку.

Во вторых, я пнула дверь.

— Эй!

Мой голос раскатился эхом в обе стороны по коридору. Я не знала, что ещё есть на этом этаже: раньше, когда я тут работала, я никогда не оглядывалась по сторонам. Теперь я гадала, далеко ли отсюда до охранника.

— Эй! — крикнула я громче и ударила кулаком по двери.

В Y4 обычно не нужны были охранники, потому что там были Тени. Жуткие, похожие на смолу существа, которые питались болью больницы; они жили глубоко под землёй, прямо под зданием. Они следили за гостями в Y4 и за дверью лифта.

— Да ладно вам… — я подняла взгляд на потолок с акустическими плитами. Там хватало трещин, чтобы в них спрятаться. — Я знаю, что вы меня видите. И знаю, что вспомнили, кто я такая.

Тени стирали память любому, кто видел то, чего видеть не следовало. Когда я уходила, мне предлагали позволить им стереть и мою память.

— Пожалуйста. Это важно… — именно они поначалу связались со мной, чтобы я работала в Y4, в обмен на то, что они приведут в порядок моего брата. Я знала, что с остальными сотрудниками Y4 у них были похожие договорённости.

Тишина. Может, их здесь больше и не было. А может, их наказали. Однажды они уже покидали Y4, чтобы броситься в погоню за сбежавшим узником. В их отсутствие я уничтожила запасы крови, чтобы её не украли. Тогда шла война, и в тот момент это казалось правильным решением.

Но если бы я знала, что тем самым обрекаю маму… Я снова сердито провела бейджом по считывателю.

— Впустите меня!

— Зачем? — Над головой сгустилась тьма, словно крошечный шторм, и нахлынули неприятные воспоминания.

— Я хочу войти. Хочу вернуть свою прежнюю работу. — Я отступила на шаг, чтобы они не могли меня оскорблять. Не хотела, чтобы они ко мне прикасались: если они накроют меня, то в мгновение ока прочтут всё, что у меня на сердце. А у них по-прежнему была власть стирать отдельные куски моей памяти.

— У тебя больше нет ничего, что нам нужно, человек. К тому же мы тебя отвергаем. — Тьма начала рассеиваться, словно уносимый ветром дым.

— Да подождите же… — я взмолилась, обращаясь к потолочным плитам. Если бы я не примчалась сюда прямо после разговора с мамой, я бы никогда этого не сказала, но… — Неужели совсем нечего предложить в обмен?

Остатки облака замерли, став похожими на тонкую плёнку над головой.

— Ты знаешь, кого мы ищем? — Сущность, воплощавшая их присутствие, вибрировала в такт словам, она напоминала серую ткань лёгких, содрогающуюся в такт какому-то нечестивому дыханию.

— Нет. Кого?

— Санта Муэрте. Она всё ещё не найдена. Если отыщешь её, тогда, возможно, мы и поговорим.

Сказав это, обрывок серой дымки испарился, разговор закончен, и со мной тоже покончено.

Понятия не имею, как, блядь, я должна найти то, или того, кого не смогли отыскать сами Тени. То, что они отправляют меня в бессмысленную погоню, никак не могло считаться решением. Проклятье…

Мимо прошла бригада из трёх человек в хирургических костюмах, никого из них я не узнала, среди них не было бывших коллег. Они возвращались от фургончика с тако. Увидев меня, они удивились; один из них провёл бейджем перед дверью.

Если бы мне только удалось спуститься вниз… Возможно, я знаю кого-нибудь из тех, кто сейчас на вечерней смене. Если я объясню, что со мной происходит, что случилось с мамой… Все штатные сотрудники там люди. У всех у них ещё бьются сердца.

Когда двери лифта открылись, я попыталась проскользнуть внутрь вместе с ними. Один из них преградил мне путь.

— Мне просто нужно спуститься, — сказала я, стараясь звучать невинно и спокойно.

Мужчина, который меня остановил, покачал головой.

— Не стоит. Поверьте мне.

— Нет, правда, мне нужно. Вы меня не знаете, но… — Я удерживала дверь открытой, а его улыбка становилась всё напряжённее. — Пожалуйста, дело в том, что…

— У вас нет допуска. — Тот, кто стоял ближе ко мне, мягко, но твёрдо убрал мою руку с двери. Я не сопротивлялась: не знала, что ещё можно сделать, а драка точно не помогла бы.

Двери лифта закрылись, увозя их прочь.

Я подняла взгляд к потолку, туда, где только что были Тени.

— Это ещё не конец, — пообещала я им.

Но если я не придумаю что-нибудь достаточно быстро, и не сотворю чудо, это вполне может стать концом для мамы.