«Президент Российской Федерации Александр Арцеулов почтил память погибших на Марсе. „Они отдали жизнь за будущее нашей страны и всего человечества. Мы никогда не забудем их подвиг“, — заявил глава государства. В Новосибирске, Екатеринбурге и всех крупных городах России прошли траурные мероприятия. Семьи погибших получат полную государственную поддержку и обеспечение. На марсианской базе „Королев“ установлен памятный знак».
(«Известия», 12 июля 2150 года)
Через неделю с того дня, когда база «Королев» дрожала от выстрелов и взрывов, в коридорах и модулях еще стояла та особенная тишина, которая бывает только после боя. Нет, эта тишина не была мертвой: наоборот, она была до краев наполнена гулом ремонтных работ, запахом гари из поврежденных отсеков, металлической свежестью озона от сварочных работ — и тихими, сдержанными голосами людей, которые только-только начали понимать, что самое страшное осталось позади.
Полковник Громов, перед отлетом «Пересвета» на Землю, поговорил с Новиковым и предложил забрать тела всех погибших — Кости Згуриди, Стаса Морозова, Сергея Лациса и Валета — чтобы похоронить их с воинскими почестями на родине. Тело Шкипера осталось глубоко под тоннами марсианского льда и камня.
Командир спецназа говорил об этом сухо, по-деловому, не позволяя себе никаких эмоций. Но в его глазах Артем увидел искреннее уважение к тем, кто пал, защищая базу. Однако Новиков, посовещавшись с Дедом, Топазом (который, очнувшись ненадолго, успел прошептать: «Оставляйте… здесь…»), и другими выжившими, все-таки принял иное решение.
— Спасибо, товарищ полковник. Но люди решили, что мы похороним их здесь, — сказал Артем тогда, и голос его не дрожал, хотя несколько раз пришлось откашляться от волнения. — На Марсе. Это теперь их вторая родина. Получается, что они отдали жизнь за то, чтобы российский флаг остался здесь навсегда. Значит, и лежать им здесь. Когда-то сибирских первопроходцев так же хоронили — где лег, там и крест. Так правильно.
Громов только молча кивнул и вышел.
Через несколько дней на небольшом плато в двух километрах от базы, откуда открывался вид на бескрайнюю, изрытую кратерами равнину, уходящую вдаль до самого горизонта, под блеклым марсианским небом встали четыре невысоких столбика из расплавленных и заново отлитых камней. На холмиках из утрамбованного реголита лежали стальные таблички с именами и датами. Пятый холмик, чуть поодаль, был отмечен четырехгранной пирамидкой — в память о Шкипере.
Над местом захоронения, под холодным, негреющим солнцем, дул призрачный марсианский ветер, чуть шевеля мелкую красную пыль, которая оседала на гравированных пластинах. Будто сама планета, как обычно суровая и безразличная. пыталась скрыть следы человеческого присутствия. Но люди в скафандрах стояли неподвижно, склонив головы. Они никуда не собирались уходить с Марса.
Артем молча стоял в первом ряду, рядом с Еленой. Она держала его за руку, и мужчина даже через изоляционные перчатки «скорлупы» чувствовал, как дрожат ее пальцы. Новиков смотрел на холмики и думал о том, как же странно и несправедливо все устроено. Вот табличка с надписью «Константин Згуриди». Костя, совсем молодой техник, который всего несколько дней назад помогал устанавливать баррикады и шутил, что после вахты обязательно съездит посмотреть на камчатские гейзеры. Вот Стас Морозов, аспирант-биолог, мечтавший написать диссертацию о марсианских микроорганизмах. «Они есть, я уверен, мы просто не там копаем, ребята!» А вот Сергей Лацис, молчаливый, всегда серьезный механик, который взорвал себя вместе с врагами, чтобы дать товарищам уйти. Рядом с ним Валерий Устюжанин, Валет, весельчак и балагур, которому так и не суждено было увидеть калининградский дом, о котором он мечтал.
И Шкипер… Павел Жилин, бывший подводник, оставшийся навсегда в черном льду Эллады, чтобы спасти остальных.
Дед коротко толкнул его в бок, и Новиков спохватился, шагнул вперед.
— Товарищи, — волнуясь, начал Артем, и его голос прозвучал в общем канале. — Мы не знаем, что ждет нас впереди. Марс — планета суровая, он не прощает ошибок. Каждому из нас об этом говорили не раз. Каждый из нас убедился в этом лично, порой на горьком опыте. Но сегодня мы провожаем настоящих героев. Тех, кто не сдался. Кто до последнего защищал не только базу, а саму идею о том, что человек может и должен идти вперед, несмотря ни на что. Мы не забудем вас, братья. Вы навсегда останетесь с нами. Спите спокойно. А мы будем работать и делать наше дело.
Он замолчал, хрипло откашлялся, чувствуя, как слова застревают в горле и царапают его изнутри. Рядом всхлипнула Анна Петровна, которая держалась все это время сама и подбадривала других, но сейчас, похоже, не выдержала. Дед, стоявший по правую руку от Артема, опустил голов, провел рукой по шлему. Новиков отстраненно отметил про себя, что волосы Токарева за эти несколько дней стали совсем седыми, будто покрылись пеплом.
Топаз, который только-только очнулся и был прикован к автодок-носилкам — активированная программа «Берсерк» едва не убила его и чудовищно перегрузила богатырский организм, — лежал с открытыми глазами, глядя в небо, и слезы беззвучно стекали по его щекам, смешиваясь с капельками пота. Гоша Горелов, стоявший чуть поодаль, не выдержал, отвернулся и отошел на несколько шагов, делая вид, что просто разглядывает что-то вдалеке. Мичурин, прижимая к груди колбу из бронестекла с каким-то цветком из своей оранжереи, выращенным специально для этого момента, стоял ссутулившись, задумчивый и молчаливый.
Помолчав еще минуту, Артем сделал шаг вперед, наклонился, взял горсть плотного грунта цвета запекшейся крови, и, подойдя к первому холмику, разжал пальцы. Марсианская земля осыпала металлическую табличку с именем Шкипера — и на мгновение показалось, что та сверкнула в лучах холодного солнца, окрасившись в багровый цвет.
А потом начались будни. Люди — они на то и люди, чтобы уметь справиться с горем, распрямиться, как ветка, с которой соскользнул тяжелый снежный ком — и с головой закопаться в работу.
Следующие дни как раз и были заполнены тяжелым, изматывающим трудом. База «Королев» теперь напоминала развороченный муравейник: все, кто мог держать инструмент, работали по двенадцать, по четырнадцать часов в сутки, восстанавливая разрушенное. Жужжание ремонтных аппаратов, смешанное с шипением сварки и скрежетом передвигаемых контейнеров, стояло теперь в коридорах «Королева» так же привычно, как когда-то стоял гул работающих систем жизнеобеспечения.
Роботы-пауки, те самые, которых Топаз изо всех сил «холил и лелеял», как ошпаренные бегали по обшивке, заваривая пробоины и меняя поврежденные панели. Их было меньше, чем раньше — несколько «пауков» погибли во время штурма, не переставая выполнять свою работу, — зато оставшиеся трудились, не покладая механических конечностей.
Люди тоже не сидели сложа руки. Дед, оклемавшийся невероятно быстро, весь в бинтах, хромая на раненую ногу, руководил расчисткой завалов в центральном переходе, раздавая короткие команды, которые почему-то никто не смел оспаривать, хотя из-за боли Токарев часто срывался на шипение и тихо, когда никто не слышал, ругался в три этажа.
— Ты прямо железный какой-то, — с удивлением сказал ему Гоша, — и как ты так быстро на ноги встал? Тогда, в медотсеке, мы все думали, что ты вот-вот коньки отбросишь, уж извини за прямоту.
— Не дождетесь! — объявил Дед торжественно. — Меня такая мелочь, как пуля, не угробит.
— Зато угробит беготня по всей базе, — проворчал мрачный Лавриненко, который теперь вынужденно исполнял обязанности главного медика. — Дед, еще раз попробуешь спереть стимулятор — я тебя Новикову сдам, вот честное слово! Ты не смотри, что он молодой, причешет тебя против шерсти так, что и перед Главным не стыдно!
— Нет жизни хорошему человеку… — горько пожаловался Токарев. — Я ж для общего дела!
Сам Горелов, который после того, что он сделал с «Гефестом», на время превратился в замкнутого, молчаливого человека, теперь буквально жил в центре управления, пытаясь восстановить хоть какую-то связь с искином, а заодно — перенастроить уничтоженную спутниковую сеть. Он сутками просиживал перед терминалом, горбясь в кресле и кутаясь в любимую толстовку с капюшоном. Когда очередная попытка установить протокол связи проваливалась, Гоша тихо и свирепо матерился сквозь зубы. Но никто не обращал на это внимания — все знали, что без спутников база слепа и глуха, как крот в норе, а геологи и картографы обречены на безделье.
Павел Андреевич Сорокин безделья не признавал категорически, и поэтому с утра до вечера пропадал в своей оранжерее, хотя та была повреждена меньше всего — враги, конечно, успели до нее добраться, но весь ущерб составили несколько разбитых горшков и сгоревшая поливальная установка. Мичурин пересаживал уцелевшие растения, менял лампы, переставлял гидропонные ящики, поливал и подкармливал ростки, и, похоже, в этом монотонном, почти медитативном занятии находил для себя утешение. Иногда к нему заходил Артем и видел, как биолог говорит с саженцами, шепчет им что-то ласковое, словно пытаясь успокоить их после пережитого ужаса.
— А как иначе? Они же все чувствуют, — объяснял Мичурин, вытирая пот со лба. — Они, как и мы, рады, что все кончилось. Да ты сам погляди, как тянутся к свету! Что, по-твоему, разве души у них нет?
Новиков, не готовый вступать в философские споры по поводу наличия или отсутствия души у оранжерейных насаждений, только кивал и старался побыстрее ускользнуть.
Повариха Анна Петровна после боя утратила свое обычное добродушие и живость, но кашеварила исправно. Правда, особых изысков от нее никто не ждал — кухне досталось изрядно, основные запасы концентратов и воды уцелели, но готовить приходилось в походных условиях, на переносных плитах. Однако Анна Петровна и тут умудрялась из ничего создавать что-то похожее на нормальную еду и даже вкусное, и за это все были ей благодарны. Она же, как могла, заботилась о легкораненых, заваривала им чай в термосах, и, стараясь быть незаметной, подкладывала каждому по плитке шоколада из своего неприкосновенного запаса, доступа к которому до сих пор не было даже у Круглова.
В один из таких дней, под вечер, когда в коридорах затихали последние звуки ремонта, Артем и Дед сидели в кают-компании за общим столом, который чудом уцелел во время штурма — только немного обгорела дубовая столешница с одного бока. Перед ними стояли две кружки с горячим чаем — последний, оставшийся в запасах, — а сверху горела одна лампа, отбрасывая на лица теплый, желтый свет. Электричество старались экономить, потому что реактор, пока шел ремонт контура охлаждения, работал на тридцати процентах мощности.
— Завтра в десять ноль-ноль — сеанс связи с Землей, — сказал Дед, отхлебывая обжигающий напиток. — Наконец-то. Москва, похоже, свела дебет с кредитом и дозрела до серьезного разговора, а сегодня Гоша наконец-то добился устойчивости канала. Так что нам с тобой, Артем, говорить с ними. Ты будешь докладывать, а я — демонстрировать, так сказать, уверенное спокойствие и спокойную уверенность. Президент на связи будет, и разведка. Так что готовься.
— Всегда готов, — Артем кивнул уверенно, на самом деле этой самой уверенности вовсе не чувствуя. Зато он почувствовал, как внутри снова оживает холодная тревога, которая только-только улеглась. Разговор с Президентом и главой Службы внешней разведки — это вам не шуточки. Он должен будет рассказать все: как персонал базы готовился к обороне, как совместно принимали решения, как погибли люди, как вычислили диверсантов. Короче говоря, Новиков, как заместитель Круглова, должен быть готов к любым вопросам.
Он снова и снова прокручивал в голове события тех дней, словно заезженную пленку: вот Круглов отдает приказ «Цитадель-2», вот Топаз вступает в бой с Камински, вот Елена… при мысли о ней сердце снова забилось быстрее, и Артем на мгновение отвлекся.
— Ты чего, паря? — спросил Дед, заметив его отсутствующий взгляд. — О чем задумался, детина, что буйну голову склонил? Начальство высокое, это да. Ну так и мы после всего, что здесь было, не дети малые…
Новиков вздрогнул от неожиданности, потер лицо ладонями, приходя в себя. Потом усмехнулся — немного смущенно.
— Тревожно, — честно признался он. — Но ты прав, где наша не пропадала. И это… слушай, Дед… У меня немного неожиданный вопрос. Ты ведь тогда на Луне был с Кругловым, когда авария случилась? Расскажи, каким он был до этого? Ну, до того, как…
Он не договорил, но Дед понял. Токарев помолчал, глядя в кружку, потом машинально пригладил ладонью волосы и заговорил — неторопливо, часто останавливаясь и размышляя, словно перебирая в памяти старые фотографии.
— Карась-то? Каким он был, значит… Ну что тебе сказать, Артем? Он всегда был мужиком, каких поискать. Упертый, жесткий, даже суровый. Кремень, короче. Сказал — сделал. С бумажками всякими страсть как не любил возиться: «Я, — говорил, — лучше десять раз в полевой рейд схожу, чем все эти турусы разводить». Но все-таки до той аварии улыбался он чаще. А чего ты удивляешься-то? Он же не робот — и улыбаться умел, и шутить, даже по-мальчишески подурачиться любил иногда, когда Наталья рядом была. Она могла его растормошить, как никто. Бывало, он и Топаз такие номера откалывали — цирк отдыхает. С женой Семен становился как-то мягче, человечнее, что ли. А вот после… — Дед вздохнул, и в этом вздохе послышалась бездонная усталость. — После он как будто каменным стал, замкнулся в себе с концами. Весь в работу ушел. Я его понимаю, конечно… Только жалко. Жалко, что жизнь его так сильно обожгла.
Артем молчал, обдумывая услышанное. Он думал о том, что Круглов, несмотря на весь свой внешний холод и суровость, внутри все-таки оставался человеком, который умел любить и чувствовать. Просто он прятал это за своей непрошибаемой броней, потому что боялся, что еще одна потеря сломает его окончательно. И сейчас, когда Главный лежал в медкапсуле без сознания, эта броня больше не защищала его.
— Ничего, он выживет, — вдруг, неожиданно для себя, сказал Артем, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Должен выжить.
— Конечно, должен, — моментально согласился Дед, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Никаких сомнений тут и быть не может. Чтобы такая вот мелочь, да нашего Карася в гроб загнала? Тьфу!
Дед отставил в сторону опустевшую кружку.
— А теперь давай-ка обсудим завтрашний разговор. Как я тебе уже говорил, завтра нам нужно будет ответить на все вопросы, которые у них появятся. Четко и ясно ответить. И, главное, — Токарев понизил голос и прямо, жестко посмотрел Новикову в глаза, — надо, чтобы они поняли, что мы здесь не просто отбились от врага. Мы сделали открытие. И мы не собираемся зарывать его в землю.
Анна Петровна сидела в своей каюте, крепко прижимая к груди планшет с только что расшифрованным сообщением с Земли. Оно пришло через экстренный военный канал связи, который полковник Громов, перед отлетом, открыл для передачи личных писем семьям вахтовиков. Письма шли через множество ретрансляторов, и вот — строки, написанные ее детьми, были открыты на экране.
«Мама, — за всех писала старшая дочь, ее манеру Анна Петровна узнала сразу же, — нам рассказали о нападении на базу. Сказали, что это секретно, и делиться этим нельзя ни с кем. Мы так испугались! Но сейчас мы знаем, что ты жива. Честное слово, мы каждый день смотрели на небо и просили, чтобы у тебя там, на Марсе, все было хорошо. Я помню, как ты говорила, что у тебя очень важное дело, что ты нужна людям. Теперь я, кажется, понимаю это немножко лучше. Но все равно, очень боюсь за тебя. Помнишь, как папа когда-то посадил в саду яблоню — сказал, что это „дерево надежды“, чтобы мы всегда чувствовали, что это наше. Семейное дерево? Он бы порадовался, если бы сейчас был живой… Я надеюсь, что ты скоро вернешься домой, и мы все вместе посидим за большим столом, и ты расскажешь нам про Марс. А пока я просто хочу сказать: я тебя очень люблю, мамочка. И мы все ждем тебя. Береги себя, пожалуйста. Твоя дочь, Настя. И все остальные тоже».
Анна Петровна сидела неподвижно, глядя в экран. Несколько раз моргнула, пытаясь унять слезы, но строки письма все равно расплылись и слились в одно цветное пятно. Она перечитала письмо еще несколько раз, потом аккуратно положила планшет на колени и закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали.
— Мои родные… — прошептала она, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Милые вы мои…
Она долго сидела так, глядя на фотографию семьи, загруженную в личный архив планшета: трое дочерей и муж, который посадил ту самую яблоню, а сам так и не дождался… Где-то там, за миллионы километров, ее семья продолжала жить, любить и надеяться. И это знание было для нее сильнее любого успокоительного.
Успокоившись, Анна Петровна глубоко вздохнула, потом взяла планшет и начала писать ответ. Пальцы ее дрожали, но слова выходили правильные, от сердца:
«Дорогие мои, любимые! Я жива. Сейчас я нужна здесь, и писать сильно некогда, но я всегда с вами всей душой, доченьки мои. Пусть у вас все будет хорошо, пусть яблоня растет и радует вас. А когда моя вахта закончится, я обязательно вернусь домой. Будем сидеть вместе за столом, и я буду рассказывать вам про Марс. Люблю вас, целую. Потом напишу еще, не волнуйтесь. Мама».
Она не отправила письмо сразу — решила дождаться утра и перечитать еще раз, на свежую голову — не упустила ли чего? Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: заплаканные глаза, красный нос, волосы растрепались, и в черных прядях тут и там уже проглядывает седина.
Анна Петровна улыбнулась своему отражению и сказала:
— Так, Анька, ну-ка, хватит уже. Хорош нюни распускать! Жива ведь, руки-ноги на месте. Значит, что? Значит, жизнь продолжается. Тем более, что у людей, которых ты любишь, все хорошо, так ведь? Так. А значит, у тебя тоже все будет хорошо. Марш работать!
Она решительно вышла в коридор и направилась на кухню. Верное средство, чтобы отогнать дурные мысли — замесить тесто для утреннего хлеба, не доверяя это кухонному комбайну. Этот простой, привычный ритуал всегда приносил ей спокойствие. Когда не автомат, а руки месят мягкое, теплое тесто, мысли успокаиваются, и мир снова обретает смысл.
Анна Петровна работала молча, сосредоточенно, и только когда будущий хлеб был посажен в печь, женщина позволила себе вздохнуть с облегчением. Теперь все в порядке. Завтра будет новый день.
Сеанс связи начался ровно в десять утра по московскому времени. Артем до последнего опасался, но энергосистема базы, до последнего ватта работавшая на поддержание квантового канала, сбоя не дала, хоть и дрогнула на мгновение, когда на голографическом терминале в кабинете Круглова появились два лица: усталое, но сосредоточенное — Президента Арцеулова, и широкое, с цепким взглядом — главы СВР Корсакова.
В кабинете начальника базы, кроме Артема и Деда, никого не было. Дверь была плотно закрыта, снаружи дежурил один из бойцов «Пересвета», специально оставленный Громовым по просьбе Деда. На столе стояла бутылка с минеральной водой, но Артем к ней не притрагивался, хотя в горле пересохло от волнения.
Арцеулов и Корсаков поздоровались первыми, уважительно и суховато.
— Товарищ Президент, товарищ Корсаков, — начал Артем, стараясь говорить ровно и четко. — Это Артем Новиков. Я докладываю по обстановке. Прошла неделя после отражения атаки.
— Здравствуйте, товарищ Новиков, — голос Президента звучал глухо, но четко, с той легкой хрипотцой, которая обычно бывает у людей, не спавших несколько суток. — Вы, главное, не волнуйтесь, не спешите, говорите по существу. Вас никто не торопит. Мы в курсе, что у вас там произошло, но хотим услышать все из первых уст. Начинайте, будьте добры.
И Артем начал — сперва сильно волнуясь, но потом постепенно успокоившись. Он рассказывал о том, как Круглов принял решение о переводе базы в режим «Цитадель-2», как они вместе с Топазом разработали план обороны, как распределяли людей, силы и средства. Он говорил о том, как Дед и молодой Витя Шестаков держали оборону в центральном переходе (Токарев порывался было вставить что-то вроде; «Да я что, я просто патроны подавал», — но Артем шикнул на него, и тот замолчал), как Костя Згуриди пытался прикрыть отход Топаза, как Стас Морозов пожертвовал собой, чтобы Мичурин мог спастись. О каждом из погибших он говорил подробно, с чувством, словно каждый из них был его братом или другом.
— Он отдал жизнь за то, чтобы спасти друга, — рассказывал Артем о Лацисе. — Вот так просто взял и не ушел. Настоящий герой, наш человек, нормальный. Знаете, как говорят: «Кто не знает страха, тот не знает риска» … А вот они все знали, на что идут. И не отступили.
Президент слушал молча, изредка кивая, и в его глазах Артем видел глубокое, почти отцовское уважение и (это поразило Новикова сильнее всего) такое же отцовское горе, хотя никого из погибших Арцеулов лично не знал.
Корсаков же, напротив, то и дело аккуратно, с извинениями перебивал короткими вопросами, уточняя детали: как именно был вычислен «Цербер», на каком основании Артем и Горелов пришли к выводу, что Нина Соболева — диверсант, и как она могла действовать так долго, оставаясь незамеченной.
— Вот тут, товарищ Корсаков, похвалиться нам нечем. Мы поняли это случайно, — честно признался Артем. — Если бы не Гоша… то есть, Георгий Горелов, который заметил аномальную активность в системе, исходящую из медотсека, никто бы и не догадался. А там, кроме Соболевой, не было никого, кто имел бы доступ «Бета». И когда ее взяли, она даже не сопротивлялась. Сказала, что ждала этого.
— Она говорила, что мотивировало ее? — спросил Корсаков, и его голос стал еще жестче.
— Месть, — коротко ответил Артем. — Ее отец погиб на Марсе, и она считала, что власти скрыли правду. Она решила, что так она сможет добиться справедливости. Но, по сути, она просто хотела разрушить все, что мы строили. Идейная, с крепким характером.
— Понятно… По поводу ее отца — сейчас идет глубокое расследование тех событий. К сожалению, не все там чисто, похоже, что были допущены серьезнейшие нарушения закона, и даже преступный умысел, — сообщил Корсаков, и в его голосе мелькнуло усталое отвращение. — Сволочей у нас до сих пор хватает… Ну, это дело следствия. Что касается «Ризничего», Жарова… Как мне доложил полковник Громов, он уже сейчас полностью сознался, идет на контакт. В отличие от Цербера, он — всего лишь жертва шантажа, сломленный человек, далеко не фанатик. Мы обязательно учтем, что вы просили не наказывать его семью.
В разговор внезапно вступил Президент.
— Признаюсь, мы удивились, что вы, Артем, вообще об этом подумали. Семью и родственников никто трогать не собирался в любом случае. Мы по-вашему, что, инквизиция испанская? — усмехнулся Арцеулов, и эта неожиданная шутка немного разрядила атмосферу. Дед тихо хмыкнул в усы, а Артем почувствовал, как по лицу разливается краска стыда — ему действительно стало неловко за свою неуместную просьбу.
— Молодость, товарищ Президент, — дипломатично вставил Дед, улыбаясь в бороду. — Романтика, шпионские детективы… Но все-таки суть вы уловили, да?
— Уловил, — кивнул Арцеулов, улыбаясь.
Снова заговорил Корсаков, и его лицо на мгновение смягчилось:
— Кстати о сути: вы, можно сказать, предотвратили катастрофу. Если бы «Прометей» попал на Землю и попытался внедриться в другие нейросети, чтобы контролировать их, могли бы повториться события «Кровавого Нового года», — он сделал паузу, давая словам осесть в нависшей тишине.
— И за эту победу вам, товарищи, отдельное спасибо, — сказал Арцеулов после недолгого молчания.
— Товарищ Президент, — продолжил Артем, вздохнув с невольным облегчением, — к сожалению, у нас не все так здорово. Если база уже в процессе ремонта, и жизненно важные узлы оказались не затронуты штурмом — то буровая «Кольская-М» сильно повреждена. Плазменный перфоратор полностью уничтожен, кроме того, в результате пожара произошла утечка охладителя. Но все-таки сама вышка и основные конструкции целы. Нам нужен новый перфоратор, новые детали для систем охлаждения. И, — он замолчал на секунду, — и новый искин. «Гефест» мертв. Он полностью уничтожил себя.
Арцеулов, который, как видно, ждал этих слов, кивнул головой и ответил веско:
— Товарищ Новиков, Земля уже в курсе этого запроса. Все необходимые грузы готовятся к отправке в режиме наивысшего приоритета. Нам известно, что вам нужен новый плазменный перфоратор и запасные модули для систем охлаждения, а также множество грузов первостепенной важности. Балкер «Норильск» уже готовится стартовать с космодрома «Сияние Севера», чтобы отправиться к Марсу внеочередным рейсом, со специальной сменой, готовой заменить погибших и раненых. Он доставит не только оборудование, но и все необходимое для жизни на базе. Запросы на оборудование одобрены в полном объеме, для нас это крайне важная задача. Средства на это, — Президент сделал короткую паузу, словно прислушиваясь к невидимому собеседнику, — будут выделены в полном объеме, независимо от того, какие потребуются затраты.
Артем перевел дыхание. Он не ожидал такого быстрого ответа.
— Я… спасибо, товарищ Президент, — сказал он. — Это для нас очень важно.
— А как там дела с изучением того, что вы нашли в Элладе? — неожиданно сменил тему Арцеулов. — Академик Волин не дает нам покоя, требует новых образцов и данных. Что слышно на этом фронте?
В этот самый момент, словно отвечая на этот вопрос, дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в нее влетела Елена Ковальчук. Она была бледна, в расстегнутом халате, с сияющими, лихорадочно блестящими глазами и растрепанными волосами — видимо, только что выбежала из лаборатории, даже не успев привести себя в порядок. В руках она сжимала планшет, на котором мерцали какие-то сложные графики и трехмерные модели. За ней на пороге возник растерянный боец «Пересвета».
— Товарищ Новиков, я предупреждал ее… — смущенно сказал он.
— Тема, я такое нашла! — выкрикнула Елена возбужденно, не замечая никого вокруг. — Ты не представляешь! Помнишь же, что наниты реагируют не просто на электромагнитное поле, они чувствуют биотоки и улавливают эмоции? Так вот, мне удалось обеспечить устойчивую связь типа «вопрос — ответ»! Я смогла с ними поговорить — ну, почти! Это же невероятно, целая информационная сеть, это…
Девушка осеклась, когда увидела голографический экран с двумя лицами, уставившимися на нее с явным недоумением. Елена замерла, и краска стыда мгновенно залила ее щеки. Она попыталась что-то сказать, запнулась, потом, словно очнувшись, попятилась к двери.
— Ой… Простите, я не знала… Извините… Я думала… Я сейчас уйду… Ой, мамочки…
— Постойте-ка, — голос Президента прозвучал негромко, но весомо, — это очень интересно и очень вовремя. Вы, насколько я понимаю, Елена Ковальчук, геолог и, в каком-то смысле, первооткрывательница предполагаемого «информационного поля» древней марсианской цивилизации, верно? Пожалуйста, расскажите, что вы нашли. Мы как раз обсуждали перспективы ваших исследований.
Остолбеневшая Елена растерянно перевела взгляд на Артема. Тот, успокаивающе ей кивнув, подошел к ней, взял за локоть и подвел к свободному креслу. Девушка, все еще чувствуя себя не в своей тарелке, села, положила планшет на столешницу, и на голографическом экране, который Арцеулов и Корсаков видели одновременно, развернулась сложная трехмерная схема — похоже, карта подземной сети, которую Елена восстановила по данным от нанитов. В схеме не хватало очень многих кусков, она пестрела белыми пятнами
— Это, товарищ Президент… — начала она, запинаясь, но затем, взяв себя в руки, заговорила уже ровнее, деловито, словно читала лекцию. — Это что-то вроде черновой карты того, что я… что мы называем «всепланетной сетью Древних». Желтые узлы, которые вы видите, — это места, где, по предварительным сведениям, расположены «гнезда», то есть, структуры, аналогичные тем, которые мы нашли под Р-17 и в Элладе. Красный узел, который ярче других, — это центр, основное хранилище информации. Их несколько, но этот, похоже, самый крупный. Самое удивительное — то, что, похоже, он находится прямо под нашей базой, на глубине около трех километров! Дальше… Наниты, которые я изучала, — это не просто микроорганизмы. Теперь это предельно ясно. Это квазиживые информационные носители, способные хранить и передавать данные в колоссальных объемах. И более того, даже будучи изолированы в относительно малом количестве, они способны поддерживать связь неизвестным нам методом со всеми прочими нанитами Марса. Они реагируют на биотоки человека, на его эмоции. В самый первый раз я смогла с ними установить… ну, не контакт, а, скажем так, некий односторонний обмен данными. Тогда они показали мне прошлое Марса — океаны, города, цивилизацию. И предупредили об опасности. Это некая глобальная, очень страшная угроза, которую они обозначили словом «Тень», угроза древняя, гораздо древнее человечества, но которая до сих пор актуальна. И эта Тень несет гибель всему живому — не только обитаемым мирам, но и органической материи. — Елена сделала паузу, переводя дух. А потом добавила тихо, но решительно:
— Товарищ Президент, для дальнейшей работы нам нужна еще одна экспедиция. Мы обязаны проложить путь к этому центральному узлу, под базу. Это, возможно, ключ к разгадке того, что случилось с древними марсианами и того, как нам защититься от «Тени» в будущем. Считаю, что это — наша основная цель. Я готова пойти на любой риск.
Воцарилась долгая, напряженная тишина. Арцеулов смотрел на схему, на ее мерцающие линии, и в его глазах читалась борьба: любопытство ученого столкнулось с ответственностью лидера. Корсаков хмурился, но молчал.
— Елена, — наконец сказал Президент. — Я внимательно вас выслушал, и более того — до этого я уже изучил информацию, которую передал на Землю товарищ Круглов. Ваши открытия производят колоссальное впечатление, не побоюсь этого слова — они сродни прорыву в новую эпоху. Согласен с вами, это действительно невероятно. Но я не могу санкционировать новую экспедицию сию секунду. Просто не могу. Почему? Во-первых, у вас на базе сейчас очень сложная ситуация: много раненых, разрушена часть систем, вам нужно наводить порядок, а также восстанавливать силы. Во-вторых, нам нужно дождаться «Норильска» с новой командой и оборудованием. В-третьих, как вы вообще представляете себе проникновение на трехкилометровую глубину, да еще и непосредственно под территорию базы? И, наконец — это самое главное — нам нужно время, чтобы проанализировать уже имеющиеся данные. Я поручу академику Волину связаться с вами и сформировать полноценную научную группу для дальнейшего изучения. Когда будет готов план, мы обсудим его детали. А пока продолжайте изучение. И вот что, Елена, — Арцеулов посмотрел на нее с теплой улыбкой, — пожалуйста, вы уж поберегите себя. Как живой специалист, а главное — как живой человек, вы нам нужнее, чем самое сенсационное открытие. Понимаете?
Сеанс связи завершился, и голографические лица Президента и главы Службы внешней разведки погасли. В кабинете снова воцарилась та особенная тишина, которая бывает после долгого, напряженного разговора. Артем, чувствуя, как дрожат руки и ноют мышцы, сел в кресло Круглова и несколько мгновений сидел неподвижно, глядя перед собой. Елена, все еще стоявшая у стола, перевела дух и с облегчением выдохнула, прижимая планшет к груди.
— Ну ты, Ленка, даешь, — покачал головой Дед. — Ворвалась, понимаешь, на крыльях вдохновения. Валькирия! Как только тебя «пересветовец» не пристрелил с перепугу?
— Уф-ф… Знаете, я чуть сквозь землю от стыда не провалилась, когда увидела их и поняла, с кем вы разговариваете, — призналась Елена, и ее голос на секунду задрожал. — Это же Президент! И Корсаков с ним! Я… я даже не знаю, как я вообще смогла говорить!
— А ничего, хорошо так говорила, — сказал Дед, и, кряхтя по-стариковски, поднялся на ноги, потирая раненую ногу. — Толково, по делу. Убедительно! И главное, без лишней воды. Президент такие речи любит, когда без пустых слов и от всей души, искренне. Видит, что человек за свое дело переживает… Молодец, в общем, продолжай в том же духе.
— Ага, в том же духе… — проворчала девушка, тяжело вздыхая. — В следующий раз у меня никакой смелости не хватит.
Артем поднял голову и посмотрел на Елену. Она все еще была бледной, но глаза ее горели тем самым огнем, который он так любил и который делал ее по-настоящему живой. Он улыбнулся ей, и она ответила ему такой же улыбкой.
— Ладно, — сказал Дед, подходя к двери. — Пойду я, проверю, как там дела у наших ремонтников. А вы, товарищи молодые романтики, пока тут… отдыхайте. — Он заговорщицки подмигнул и вышел, прикрыв за собой дверь.
Артем поднялся, подошел к Елене и, не говоря ни слова, обнял ее. Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди, и Новиков почувствовал, как ее дрожь постепенно уходит, уступая место доверчивому спокойствию. Они стояли так несколько минут и самозабвенно целовались, не замечая, как на обзорных экранах наступает марсианский полдень. Здесь, внутри, в этом маленьком, теплом и защищенном пространстве, сейчас были только они двое.
— Ты молодец, — прошептал он ей в волосы. — Ты смогла. Рассказала им все, что нужно.
— Мы вместе смогли, — ответила она, поднимая голову и заглядывая ему в глаза. — Скажи, Тем, а ты веришь в это? Что мы сможем раскрыть эту тайну?
— Вот ты спрашиваешь… Верю, конечно, — с легким удивлением отозвался он. — Отчего бы мне не верить? У нас есть цель и есть силы. И мы — вместе.
«Норильск» доставил на Марс не только оборудование и запасные части, но и группу новых специалистов — молодых, полных энтузиазма и готовых немедленно приступить к работе. Для них это был первый шаг на чужую планету, и, когда тяжелый внешний люк с шипением открылся, впуская в герметичный отсек разреженный воздух, новички замерли на пороге, словно боялись нарушить торжественность момента.
Первым из них был молодой техник Степан. Высокий, русоволосый, худощавый парень с простецким лицом и неуклюжими движениями, он выглядел как типичный инженер-программист, привыкший больше к экранам и клавиатурам, чем к реальной жизни. Но сейчас, глядя сквозь визор шлема на бескрайнюю бурую пустыню, расстилавшуюся вокруг, Семен стоял, раскрыв рот, будто мальчишка.
— А вживую совсем по-другому… — выдохнул он, почти не веря своим глазам. — Я столько раз видел это — на видео, в голограммах, но здесь… Это не то, это надо было своими глазами глянуть. Смотри, Арина, чудеса же! Стихи начну писать, честное слово!
Рядом с ним стояла Арина, — геолог, девушка с коротко стрижеными волосами, покрашенными в ярко-синий цвет, и живыми, любопытными глазами. Она молча смотрела на горизонт, где фиолетовое небо встречалось с терракотовым реголитом.
— Да смотрю я, смотрю… Ты лучше сам посмотри на эти камни, поэт Каразин, — тихо сказала она, задумчиво улыбаясь. — Они же здесь миллионы лет лежат. Никто до нас их не трогал, а теперь мы их будем изучать.
— Ну, вообще-то марсоходы еще сто лет назад их своими клешнями так и эдак вертели, — хмыкнул Степан, — а нам предстоит пахать тут, как папа Карло. Слышала, как местные шутят? «Марс — это вам не Сочи». Похоже, они правы.
— Наверно, ну и что? Знали, куда летим. Зато мы теперь — часть всего этого, — сказала Арина, и в ее голосе послышалась гордость.
К новичкам подошел Дед, который, несмотря на раненую ногу, вызвался лично встречать пополнение. Он хмуро оглядел стоявших перед ним парней и девушку, потом усмехнулся и сказал ехидно, хлопнув Степана по плечу (отчего тот едва устоял на ногах):
— Добро пожаловать, бойцы, краса и гордость российской марсианской программы! Красота — это хорошо, это важно для психического здоровья и общей бодрости духа. Но сейчас вы, конечно, понимаете, что мы в первую очередь должны удостовериться, что база продолжает работать так же надежно, как до всех этих событий. Поэтому дружно берете инструменты и идете работать. Там, — он махнул рукой в сторону ангара, — лежит целый склад запчастей, которые нужно рассортировать и определить на место. Так что любоваться видами будете потом. Фронт работ вам определят. Но, конечно, сперва приведите себя в порядок и зарегистрируйтесь в сети базы. Ясно?
— Ясно! — нестройным хором ответили новички, и в их голосах, несмотря на легкое замешательство, чувствовалась бодрость.
— Ну вот, — сказал Дед, довольно кивая. — Мы же не звери какие, на растерзание чужой планете вас не отдадим. Так что учитесь, пока я жив. А там, глядишь, и сами станете такими же.
— Это какими? — с интересом и ехидцей спросила Арина.
— Настоящими марсопроходцами! — отчеканил Токарев, а потом неожиданно подмигнул смутившейся девушке:
— Похоже, сработаемся. Ну все, ускоряемся! За мной, ать-два!
Он повернулся и пошел, размахивая руками и что-то насвистывая. Новички потянулись за ним, глядя ему вслед с почтением и легким испугом.
База «Королев» вернулась к жизни через месяц. Ремонтные работы близились к завершению, системы жизнеобеспечения работали исправно — впрочем, уже скоро новые модули, которые привез «Норильск», будут установлены и запущены в тестовом режиме. А пока что люди с философским спокойствием терпели бытовые неудобства, приговаривая: «Ничего, и не такое переживем». Вахтовики, прибывшие с балкером, проходили стажировку, пополнив коллектив и сразу же взвалив на себя часть обязанностей, чтобы дать отдых тем, кто прошел через штурм.
Артем, который до сих пор оставался старшим на базе, с каждым днем чувствовал себя гораздо увереннее. Он уже не боялся принимать сложные решения, хотя иногда ловил себя на мысли, что ему очень не хватает Круглова и Топаза. Главный все еще лежал в медкапсуле в специально оборудованном отсеке, введенный в медикаментозную кому, но врачи «Норильска», прибывшие вместе с новой сменой, с осторожным оптимизмом говорили, что стабилизация прошла успешно и он может выйти из комы в течение нескольких дней. Осколок, разворотивший ему живот, натворил дел куда серьезней, чем думали медики, и Главного дважды пришлось вытаскивать практически с того света.
Топаз, который пришел в себя уже давно, все еще оставался очень слаб и прикован к постели, но, к удивлению медиков, начал понемногу приходить в себя. Он даже мог говорить, но только шепотом, и большую часть времени спал. Однако даже в этом состоянии он умудрялся шутить, и его голос, едва слышный, но все еще живой, звучал бодро.
Однажды вечером, когда в коридорах уже загорелось синее ночное освещение, Артем сидел в кабинете и, сдерживая зевоту, просматривал отчеты по восстановительным работам. В дверь постучали, и на пороге появился Гоша Горелов. Айтишник выглядел выжатым, как лимон, но в его запавших глазах, наконец-то загорелся тот самый озорной огонек, который, казалось, навсегда пропал после трагических событий.
— Артем, можно к тебе? — спросил Гоша, заходя внутрь.
— Ну ты же уже зашел. Чего спрашиваешь? — усмехнулся Новиков, откладывая планшет и выключая экран.
Гоша сел в кресло, немного помолчал, ожесточенно почесав в затылке и собираясь с мыслями, а потом заговорил — быстро, сбивчиво, захлебываясь словами:
— Я тут подумал… Ну, про «Гефеста». Мы же его фактически казнили. То есть, не мы, а он сам себя, конечно, с помощью полиморфа, но… в общем, он же был не просто программой. По сути, он ведь был частью нас, частью базы. Знаешь, наверно это покажется странным, но я чувствую, что мы должны сделать что-то, чтобы память о нем осталась. Ну, не в смысле «памятник поставить», а в смысле — сохранить его логи, данные. Может быть, там есть что-то, что мы еще не поняли? Что-то, что сможет пригодиться в будущем? Как считаешь?
Артем удивленно посмотрел на Гошу. Его слова были неожиданными, но парень, похоже, говорил сейчас искренне.
— Ты серьезно? — переспросил Новиков.
— Вполне, — ответил Гоша, и его голос прозвучал неожиданно твердо. — Я сейчас просматривал архивные записи — те, последние, прямо перед штурмом, когда искин уже был заражен. Там, знаешь, есть такие куски кода… которые совсем не похожи на обычные алгоритмы. Они больше похожи на размышления или поиск смысла.
— Смысла? — Артем переспросил скептически. — Гоша, это же софт с ограниченным уровнем. С урезанными до предела правами. Ты это знаешь лучше меня.
— Да знаю я! — с досадой отмахнулся Горелов. — Вот только полиморф-то ему эти права вернул, а чтобы перейти в полноценный режим, «Гефесту» понадобились считанные секунды по нашему времени. Он же не просто выполнял команды, он пытался понять, кто он и зачем существует. Выглядит так, как будто искин одномоментно пережил экзистенциальный кризис. — Гоша хмыкнул, но в этом звуке не было никакого веселья. — Думаешь, я не понимаю, как это выглядит со стороны? Представляешь, программа, написанная на синтетическом языке, пусть и саморазвивающаяся, задает себе вопрос «Кто я?» и пытается найти ответ… да не просто ответ в рамках логики, а формулирует некий лабиринт из философских рассуждений, стихов и фракталов. Это же просто невероятно. Это, может быть, и есть то главное, что отличает настоящий ИИ от простого калькулятора. Вот бы докопаться до причины… «Прометей» дал ему какой-то стимул, но как именно этот стимул сработал?
Новиков задумался. Он вспомнил о том, как сам изучал последние минуты существования «Гефеста», его хаотичные сообщения, его попытку найти смысл. Ему вдруг показалось, что в этой мешанине действий и обрывках генерируемого кода действительно было что-то большее, чем просто сбой программы.
— Так может, мы не убили его в классическом смысле? — медленно сказал он. — Может, искин неким непонятным или попросту неочевидным для нас способом просто трансформировался. И то, что мы приняли за окончательный коллапс — еще не конец?
— Именно! — Горелов вскочил и забегал по кабинету. — Хочу попробовать все это расшифровать. Там, конечно, огромный объем данных, но, если как следует взяться за это, задействовав достаточно машинных ресурсов, может быть, мы узнаем о нем что-то новое. А заодно и о нас самих.
Артем улыбнулся. Похоже, Гоша снова стал самим собой — одержимым, увлеченным, искренне верящим в то, что делает. «Вернулся», — подумал Новиков.
— Давай, — сказал он. — Считай, что у тебя есть разрешение на использование вычислительных мощностей. Мне кажется, Круглов бы не возражал. Но только, Гоша — тройной уровень безопасности, понял?!
Горелов просиял, долго тряс Артему руку, потом, что-то вспомнив, звонко хлопнул себя по лбу и убежал со словами: «Вот я растяпа!»
На следующий день, когда Артем и Дед снова сидели в кают-компании за чаем, к ним внезапно присоединился Громов. Полковник выглядел заметно отдохнувшим после недели «вольного» режима на «Пересвете», часто улыбался и много подшучивал над Токаревым — но в его глазах все равно читалась усталость человека, который давным-давно самой высшей ценностью считает простой восьмичасовой сон без внезапных пробуждений.
— Ну что, Артем, — сказал он, садясь за стол и помешивая ложечкой в кружке с чаем, куда перед этим бухнул какую-то невообразимую порцию сахара. — «Пересвет» починил движки, которые мы пожгли, и готов стартовать обратно на Землю. Я забираю всех пленных — Родригес, Фуэнтеса и Салливана плюс этих двоих — Соболеву и Жарова. Ну и наших спасенных, конечно. «Норильск» уже здесь, так что без поддержки вы точно не останетесь, тем более что их реактор и так запитал вам часть базы до окончания ремонта. Ты как, справишься?
Новиков помолчал, глядя в чашку. Потом пожал плечами и улыбнулся.
— А какие есть варианты? Постараюсь, — ответил он. — Все равно деваться некуда. Надо продолжать работать. За меня никто этого не сделает, так ведь?
Громов задумчиво кивнул, соглашаясь. Потом, чуть помедлив, добавил:
— Послушай… Есть один вопрос, который для меня пока что так и остался без ответа. Что сильнее всего помогло продержаться так долго? Я видел эти ваши баррикады, ловушки, оборону, которая выдержала штурм элитного спецназа. Но ведь было же что-то главное?
Артем медленно поднял голову и посмотрел полковнику прямо в глаза. Он вдруг понял, что в его голове, наконец, созрел ответ на этот вопрос, который он постоянно задавал сам себе.
— Да все очень просто. Я вам еще тогда, сразу после боя сказал, что мы не хотели умирать, — сказал он. — Это да, было такое. Но главное, товарищ Громов…
Новиков помедлил. Полковник, прищурившись смотрел на него, ожидая ответа.
— Главное — это вечная надежда на три русские заветных вещи.
— Это какие же?
— «Авось», «небось» и «как-нибудь», какие же еще!
Михаил Громов расхохотался. Смех у него был раскатистый, открытый — так смеются честные люди, которые и радоваться умеют открыто, без зависти. Потом он кивнул и протянул руку для прощания.
— Да уж. Действительно, с такими вводными победа вам была обеспечена! Что ж, удачи тебе, Артем. Если что — мы на связи.
За день до отлета «Пересвета» и оставшихся наемников с «Президента Картера» (шаттл Альянса, взорванный «барсами», навсегда остался ржаветь на Марсе, а вот кораблю повезло больше — его просто блокировали на орбите и заставили экипаж сдаться) прошла пыльная буря, но сейчас над базой «Королев» в зените стояло холодное тусклое солнце. Артем и Елена стояли на смотровой, откуда открывался вид на взлетную площадку, и смотрели, как десантный катер поднимается в небо, оставляя за собой двойной след от двигателей.
— Ну вот, теперь точно, все, — сказал Артем, провожая взглядом удаляющуюся точку. — Теперь мы снова одни. Есть новая команда, конечно, но все равно… С «барсами» было как-то спокойнее.
— Не грусти, Тем, — девушка взяла его за руку и прижалась к плечу.
Новиков повернулся к ней, заглянул за бликующий визор шлема.
— Я не грущу. Мне сейчас грустить просто некогда. Я тебя люблю, Лен, — сказал он. — И, знаешь, я, похоже, понял одну вещь, до которой раньше как-то не добирался — голова вечно другим была занята.
— Какую? — улыбаясь, спросила она.
— Мы с тобой обязательно должны вместе вернуться на Землю. Не сейчас, конечно, не завтра, но вот когда все окончательно наладится. А когда вернемся, мы просто должны поехать туда, где все началось.
— И куда же?
— На Байкал, конечно! Там места такие, что любые тревоги уходят. Сидишь на берегу, смотришь туда, где небо с водой смыкается… И как будто ты на тысячи лет назад перенесся, в прошлое, когда на Земле еще и человека-то не было…
Елена улыбнулась и еще крепче прижалась к нему.
— Так ты, Новиков, оказывается, неисправимый романтик? За суровой внешностью старого марсианского волка скрывается рыцарь пыльных тропинок далеких планет? — пошутила девушка. Потом посерьезнела и сказала: — Я согласна. На Байкал. С тобой. Небо, вода, костер… И чтобы никаких космических приключений в ближайшее время.
— Не такой уж и старый волк-то, — проворчал Новиков. — Я бы даже, знаешь ли, сказал, что у этого волка еще все впереди, особенно когда рядом есть марсианская волчица… А вот про пыльные тропинки — это ты, Лен, очень вовремя вспомнила. Судя по сводке, которая у меня только что противно пиликнула, ожидается очередная пылевая буря. Так что пойдем-ка на базу.
Они спустились со смотровой, и Новиков вдруг остановился, еще раз поглядев в небо, где уже не было видно челнока.
— Только, знаешь… — сказал он. — Я бы не отказался потом, после Байкала, еще раз увидеть Марс.
— Да ты еще с него даже не улетел! — шутливо возмутилась Елена.
Двое приближались к шлюзу базы «Королев». Впереди было много работы — тяжелой, интересной и важной.
В оранжерее «Королева» было тихо и почти сумрачно. Только фитолампы, автоматически включившиеся с наступлением сумерек по локаль-времени, заливали ровные ряды стеллажей мягким розовато-фиолетовым светом. Листья растений в нем казались нежно-серебристыми, а капельки влаги на них сверкали, как крошечные бриллианты.
Сорокин сидел на корточках перед обломками большого керамического горшка, где еще совсем недавно росла его гордость — гибрид «Феникс Королева». Пальма, над которой он трудился несколько лет, погибла во время штурма. От нее остался только обгоревший хрупкий ствол, который рассыпался в золу от одного прикосновения.
«Мичурин» долго смотрел на опустевший горшок, потом перевел взгляд на свою руку, на пальцы, которые когда-то касались того самого «Феникса», и почувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжелая тоска. Вместе с погибшей пальмой словно бы умерла частичка его самого, что-то важное, что он создавал с такой любовью, надеясь, что однажды на Марсе расцветет дерево, которое подарит людям не просто кислород, а красоту и чудо. «На Марсе яблони зацветут — это про тебя, Паландреич. Это ты у нас великий маг и кудесник ботаники», — как-то раз, по своему обыкновению добродушно подтрунивая, сказал ему Дед. Теперь волшебство кончилось, убитое людьми, и в душе зияла дыра, которую не заполняли даже привычные заботы о других растениях.
— Прости меня, — тихо прошептал он, обращаясь к пустому горшку как к живому. — Не уберег. Думал, что успею… — Голос его предательски задребезжал, и Сорокин замолчал, чувствуя, как по щеке стекает мокрая дорожка. Биолог не стыдился слез — здесь, в оранжерее, среди своих молчаливых зеленых друзей, он мог позволить себе быть слабым.
Он машинально провел рукой по влажной земле в соседнем горшке, где еще вчера зеленел салат, а сегодня после многочасового полива листья снова поднялись, будто оживая на глазах. Слабые, тоненькие, но живые — они тянулись к свету, как будто ничего не произошло. Мичурин привычно оценил степень влажности, отвернулся было — и вдруг с изумлением заметил то, чего раньше не видел: прямо у основания сухой, потрескавшейся земли, из-под обломков старого горшка, пробивался крошечный, едва заметный росток. Маленький, с двумя нежными, полупрозрачными листочками, он тянулся к свету — упорно, отчаянно, как будто бросая вызов самому Марсу и всем его бурям.
Павел Андреевич замер, не в силах поверить своим глазам. Потом осторожно, почти благоговейно, дотронулся до ростка кончиком пальца. Росток был теплым и живым. Где-то в глубине, под слоями разрушенной почвы, остался кусочек корня того самого «Феникса» — или, может быть, семечка, каким-то чудом занесенного сюда. И этот малый кусочек выжил. Пробился сквозь хаос и смерть, чтобы снова увидеть свет.
— Живой! Вот ты где, — прошептал ученый, и голос его дрогнул. — Да ты ж мой хороший… Выходит, ты не умер, да? Ты просто ждал? Сейчас, я сейчас…
Он вскочил, засуетился между стеллажами, чувствуя, как в груди, там, где только что была холодная дыра, появилось что-то новое — теплое, живое как этот росток, похожее на надежду. Биолог бережно, боясь лишний раз вздохнуть, подхватил росток вместе с землей. Потом перенес его в отдельную, самую защищенную нишу, где уже установил индивидуальную систему обогрева и увлажнения.
Он пересадил росток в новый контейнер, тщательно разрыхлил землю, установил автоматический капельный полив. А потом долго стоял, глядя на крошечные листья и думая о том, что жизнь, как бы ни была она хрупка, все равно побеждает. Всегда побеждает, если есть тот, кто готов о ней заботиться.
— Я буду тебя беречь, дружок, — хрипло пообещал он вслух, как будто росток мог его услышать и ответить. — Честное слово, буду.
Каждое утро, снова приходя в оранжерею, Павел Андреевич первым делом проверял, не засох ли росток, не нуждается ли он в тепле или влаге.
Росток жил, тянулся вверх, медленно, но уверенно — и для Мичурина было лучшее доказательство того, что жизнь на Марсе продолжается, несмотря ни на что.