Во рту скрипел песок, левая пятка немилосердно саднила от сбившейся тряпичной обмотки, а прямо передо мной над тёмным наносом качалось жало размером с добрый косарь. Отличное место, чтобы вспомнить старую приютскую науку. Когда на тебя в узком коридоре прёт кто-то большой, злой и с явным намерением сделать тебе больно, у тебя есть ровно два вдоха на то, чтобы решить: драться или бежать. Будешь жевать сопли на третьем вдохе — решать будут уже за тебя. И тебе это решение точно не понравится.

Я смотрел на бронированную тварь, которая в потьмах сошла бы за здоровенную дворовую собаку, и старательно тратил свои два вдоха. Воздух здесь был сухой, пыльный. Он царапал глотку наждаком, оседал на языке горькой взвесью.

Бежать. До выхода со двора — двадцать широких шагов, если по прямой. Скорпион сидел в трёх шагах от меня, чуть сбоку, хищно перебирая передними клешнями. У него восемь ног. У меня две. И мои две сейчас стояли так, что один неверный перенос веса — и я увязну по щиколотку в рыхлом песке, которым здесь затянуло почти всё. Допустим, я каким-то чудом рвану с места и добегу до арки. Чудеса ведь случаются, даже с такими ублюдками, как я. Дальше что? Дальше — мёртвый город, глухие стены, пыль и пустыня до горизонта, в которой нет ни единой капли воды. Моя жестяная дорожная фляга пуста, как карманы нищего. Во рту давно не осталось слюны, язык распух, стал шершавым и липнет к нёбу, а в висках кто-то методично и зло бьёт кузнечным молотом. При таком раскладе я протяну до вечера. Может быть, если очень повезёт и местное солнце не выжжет мне глаза раньше, — протяну ещё полдня. А потом просто рухну где-нибудь на безымянном бархане, и из меня выйдет отличный второй шестьдесят восьмой. Только лежать я буду просто так, в пыли, без красивого каменного колодца в изголовье и без всякой надежды, что меня когда-нибудь найдут.

Драться. Тварь закована в толстый хитин, который тускло поблескивает в сером свете, как начищенный офицерский сапог. Жало у неё висит над самой башкой, подрагивает, капая на песок чем-то подозрительно тёмным. Она явно голодная — это её двор, её охотничьи угодья. Сухие кости в том проваленном доме, аккуратно разложенные по кучкам, надо думать, тоже её работа. Зато прямо за её бронированной спиной темнеет каменный венец. Колодец. Вода. Это значит — сорок глотков во флягу, чтобы уйти отсюда живым, и ещё сколько-то там внизу, под тяжёлой плитой, чтобы напиться прямо сейчас, до ломоты в зубах, и не сдохнуть от жажды на полпути к вратам.

Я прикинул обе цены, пока делал второй, самый долгий вдох. Выбора, считай, и не оставалось. Уйти сейчас — означало умереть медленно, мучительно иссыхая под небом областей. Остаться — означало получить шанс. Может быть, я умру быстро, от одного удара этой твари. А может быть, и нет. Уж что-что, а цепляться за жизнь я умел получше многих.

Запишем на подкорку: правило номер два. Сначала считаем цену, потом лезем в драку. Если цена не бьётся с рисками — беги, пока пятки не засверкают. Бьётся — бей первым и не смей скулить, если тебе оторвут руку.

Цена сходилась. К огромному сожалению для моей тощей шкуры.

Суставчатый хвост качнулся ещё раз, сухо щёлкнул хитиновыми пластинами и замер. Нападать тварь почему-то не спешила. Она сидела на своей куче песка, чуть припав на передние лапы, и чего-то ждала. Я медленно, стараясь не шуметь, втянул воздух ноздрями, скосил глаза вниз и, кажется, начал догадываться, в чём дело. Я стоял на старых мощёных плитах, перенеся весь свой вес на твёрдый, надёжный камень. Ни пылинки под подошвой. А скорпион сидел на рыхлом песчаном наносе у самого колодезного венца. Всё то время, что я топтался по этому чёртову двору, пытаясь рассмотреть мертвеца, тварь только просыпалась. Она вылезала из своего укрытия нехотя, со скрипом, как старик поутру, и проснулась окончательно ровно в тот момент, когда я подошёл к краю песка вплотную.

Надо проверить. Язык догадок в таких делах не работает — работает только язык фактов. В реальности за догадки бьют по губам, здесь за них протыкают насквозь.

Я медленно, не делая резких движений, опустил правую руку за пазуху. Вытащил из-за ворота рубахи обломок толстого глиняного горшка — один из тех острых тяжёлых черепков, которыми я запасся ещё у входа в этот проклятый квартал. Крепко зажал его двумя пальцами, чувствуя грубую, царапающую кожу кромку. Замахнулся, стараясь не сдвинуть ни одной мышцы ниже пояса, и бросил черепок влево, прямо на песчаную кучу у разбитой каменной поилки.

Тварь развернулась туда всем своим массивным бронированным корпусом. Мгновенно. Одним слитным, текучим рывком, от которого у меня на миг перехватило дыхание — я даже испугаться как следует не успел. В приюте нас учили, что большое не может быть быстрым, что вес всегда сжирает скорость. Тот, кто это придумал, никогда не видел здешних хозяев. Клешни разошлись в стороны с мерзким, сухим костяным щелчком, хвост напрягся, изготовившись к удару. Она накрыла песок под упавшим черепком передними лапами, яростно разрыла его в две секунды, не нашла там ни горячей крови, ни рвущегося мяса — и застыла. Снова превратилась в безжизненную статую.

Так. Значит, на песок реагирует. Отлично. А теперь второй опыт. Я достал ещё один черепок, тщательно прицелился и бросил его на голые каменные плиты, прямо перед её усатой мордой. Черепок звонко клацнул о камень, подпрыгнул и разлетелся на две неровные половинки.

Щёлк. И тишина.

Ничего. Тварь даже усом не повела. Камень ударился звонко, громко, гудящее эхо пошло гулять по всему пустому двору, но скорпион стоял как вкопанный, всё ещё напряжённо вслушиваясь туда, влево, где минуту назад шуршал песок у поилки.

Вот оно. Эта тварь меня не видела. И она меня не слышала — в смысле обычными ушами, которых у неё, судя по всему, отродясь не было. Она чуяла дрожь. Малейшее колебание песчинок для неё было как удар в набатный колокол. А вот камень для неё оставался немым. Глухим, мёртвым пространством. Пока я стоял на плитах и не переносил вес на песок, я был для неё тоже немым. Призраком. Пустым местом в её картине мира.

Для полной уверенности — потому что когда на кону твоя собственная жизнь, лучше проверить всё трижды и ещё один раз сверху — я провёл третий, контрольный опыт. Я глубоко вдохнул обжигающий сухой воздух и тихо шепнул в её сторону: — Эй, урод.

Никакой реакции.

Тогда я сказал то же самое в полный голос, от души добавив пару забористых приютских выражений, от которых у нашей воспитательницы обычно вяли уши и краснела шея. Звук разнёсся по двору, отразился от глухих щербатых стен соседних домов. Тварь не шелохнулась. Воздух её не интересовал вовсе. Только земля. Только то, что касается её драгоценного песка.

Выходит, в этой реальности местные чудища делились по строгим ведомствам: одно ходит на звук и жрёт тебя в темноте подворотни, другое реагирует на дрожь почвы и протыкает тебя жалом, когда ты по глупости неосторожно наступишь на рыхлое. Очень удобно, не поспоришь. Каждому свой кусок мяса. Осталось только завести по отдельному правилу выживания на каждое такое ведомство и постараться, чтобы представители двух разных контор не пришли по мою душу одновременно.

Я огляделся, уже другими глазами оценивая диспозицию. Двор старый, мощёный. Истёртые серые плиты, уложенные плотно, на совесть, ещё теми, кто жил здесь до всего этого. Нанос — сыпучий, коварный чёрный песок — собрался только у каменного венца колодца и тонкой неровной полосой тянулся вдоль обрушенной левой стены. Поле боя, господа, прошу любить и жаловать. Камень — мой. Песок — её. Правила предельно ясны.

Одна только беда. Жаль, что колодец, ради которого мы тут и собрались, находился целиком на её половине.

* * *

Дальше началась изматывающая, тягучая, потная позиционная война. Я воевал острыми черепками и собственным потом, который густо заливал глаза, щипал воспалённые веки и заставлял постоянно моргать.

Короткий замах, бросок на песок далеко справа. Черепок падает с глухим шуршанием. Тварь мгновенно рвётся вправо, хищно разбрасывая клешнями песчинки, роет глубокую яму. Я в это же самое время, до боли в рёбрах затаив дыхание и чувствуя, как от напряжения деревянеют икры, делаю три тихих, мягких шага по каменным плитам влево. Опускаю ногу медленно-медленно, перекатывая вес с пятки на носок, чтобы не было ни малейшего стука, ни скрипа жёсткой подошвы.

Бросок дальше, ещё правее, ближе к побитой каменной поилке. Она снова срывается с места, проворно перебирая всеми восемью лапами, хвост ходит ходуном, а я делаю ещё три бесшумных шага ближе к колодезному венцу. Работа грязная, долгая, требующая нечеловеческого контроля в ногах, зато знакомая до боли. Точно так же мы в приюте таскали горячий хлеб из кухни: пока младший с остервенением стучал в дальнюю дверь, отвлекая толстую визгливую повариху, мы, не дыша, прокрадывались вдоль стены к противням. Только тогда на кону стоял синяк от тяжёлого половника и неделя без ужина, а сейчас — дырка в груди размером с кулак и перспектива быстро высохнуть до состояния мумии.

На четвёртом броске мой жалкий запас снарядов ожидаемо закончился. Я засунул руку за пазуху и нащупал только пустоту да пропотевшую насквозь ткань рубахи. Черепков больше не было. Ни одного. А я стоял у самого венца — на последней уцелевшей каменной плите. Дальше, буквально в полушаге от носка моего левого ботинка, начинался песчаный нанос.

До моей пустой фляги, которая так и висела на иссохшем плече мёртвого бедолаги с номером шестьдесят восемь, было рукой подать. Сделай выпад — и заберёшь. До твари — ровно пять шагов. И эти пять шагов по своему родному песку она пролетит быстрее, чем я успею моргнуть или дёрнуться, если услышит меня хоть на секунду раньше времени.

План у меня, конечно, был. Я бы не дожил до своих лет, не имея плана на случай, когда всё летит псу под хвост. Не скажу, что это был хороший план, не скажу, что он гарантировал мне долгую и счастливую старость в тёплом доме, но это был целый план. Ещё там, у поилки, среди битого каменного лома и мусора, я приглядел один обломок. Гранёный кусок серого камня, размером аккурат с мой кулак, шершавый, весь в сколах и очень увесистый. Обломок камня против сплошного хитинового панциря — так себе спор, если честно, если бить в лоб. Камень просто отскочит, оставив белую царапину, а мне в ответ оторвут голову. Но против сустава, против мягкой тонкой перемычки между броневыми пластинами — это уже был серьёзный разговор.

Я поднял этот обломок с плиты ещё на подходе. Поднимал медленно, сначала осторожно подцепив двумя дрожащими от напряжения пальцами, потом аккуратно перекатив в ладонь. Тяжёлый. Холодит потную кожу. Это хорошо. Вес — это надёжность.

И в этот самый момент, когда до триумфа оставалось всего ничего, моя нога. Правая, опорная, умная нога, которой я всю свою никчёмную жизнь гордился, потому что она спасала меня от облав, ночных патрулей и уличных драк. Эта самая нога предательски соскользнула с выкрошившегося, неровного края последней плиты и с мерзким, громким хрустом въехала прямо в чёрный песок.

Шорх.

Звук показался мне громче пушечного выстрела в закрытой комнате.

Тварь развернулась на этот звук всем своим массивным телом, не тратя ни доли секунды на перетаптывание. На этот раз ей не нужно было рыть песок клешнями и искать призрачную добычу. Я стоял прямо перед ней, на её территории, на её чёртовом песке — тёплый, живой, полный пульсирующей крови и звучный, как полковой барабан.

Дальше всё происходило так быстро, что мысли просто не успевали за телом. Тело работало само, на голых инстинктах, насмерть вбитых в подворотнях.

Она не побежала. Она прыгнула. Вся эта тяжеловесная, закованная в броню туша легко оторвалась от земли и разом выбрала три шага из пяти, отделявших её от моего пересохшего горла.

Я с размаху швырнул свой драгоценный камень ей прямо в усатую морду. Рука дёрнулась, прицел сбился — я позорно промазал. Обломок с громким сухим лязгом ударил по скошенному панцирю, высек слабую искру и ушёл в сторону, не причинив твари ни малейшего вреда.

В ту же секунду левая клешня с омерзительным шипением разрезала воздух понизу, целя мне под колени, чтобы подрезать и свалить на песок. Я оттолкнулся обеими ногами и прыгнул вверх, как пацан через скакалку во дворе, чудом пропуская смертоносные костяные ножницы под подошвами. Приземлился боком прямо на шероховатый каменный венец колодца, в кровь обдирая кожу на бедре. И тут сверху, закрывая собой тусклый свет беззвёздного неба, пришёл хвост.

Жало ударило с влажным, плотным свистом ровно туда, где мгновение назад была моя грудь. Я уже падал за венец, переваливаясь на четвереньки, судорожно уходя в слепую зону, и огромный кривой шип только чиркнул по моему левому предплечью. Вскользь. Небрежно. Разорвав в клочья старую тряпичную обмотку, пробив плотную ткань рубахи и глубоко распоров кожу под ней.

Руку обожгло. Сразу, без малейшей задержки, без предупреждения. Боль была такой ослепительной и яростной, будто к открытой царапине приложили раскалённый добела уголёк из печи и намертво прижали солдатским сапогом. Я стиснул зубы так, что хрустнули челюсти, только чтобы не заорать в голос, и сдавленно зашипел, глотая пыль.

Я перекатился через сухого мёртвого бедолагу — прости, брат шестьдесят восьмой, мне сейчас нужнее, — и намертво вжался лопатками в прохладный камень венца с другой стороны. Грудь ходила ходуном, в лёгких со свистом гулял воздух. Между мной и разъярённой тварью теперь был круглый камень старого колодца. Маленькая, выщербленная временем крепость, гарнизон которой состоял из одного тощего штатского парня с горящей от яда рукой и абсолютно пустой головой.

Через венец она не полезла. Видимо, голый камень ей категорически не нравился. Она пошла вокруг. Теперь я слышал её перемещения совершенно ясно: сухой, ритмичный костяной перестук множества острых лап по каменным плитам. Маскировка ей была уже ни к чему, моя пролитая кровь пахла достаточно ярко, и охота перешла в открытую фазу.

Я пополз на четвереньках в другую сторону, не отрывая спины от камня венца. Чёртова карусель для умалишённых: она идёт за мной по внешнему радиусу, я судорожно уползаю от неё по внутреннему, и оба мы кружим вокруг этой бездонной дыры.

Долго так играть я не мог при всём желании. Рука от царапины горела уже до самого локтя, боль тяжело пульсировала в такт бешеным ударам сердца, а пальцы на левой кисти начинали неприятно неметь и слушались через раз. Яд у этой мрази был нешуточный. Мне просто невероятно, сказочно повезло, что досталось вскользь, по касательной, и в кровь попали жалкие капли. Всади она мне полное жало этой дряни — и через пару минут можно было бы уже не беспокоиться ни о воде, ни о выживании, ни о возвращении в реальность. Лежал бы тут рядышком с шестьдесят восьмым и мирно сох на ветру.

На половине второго круга тварь вдруг резко изменила тактику. Она не стала обходить мёртвого, а полезла прямо через него. Перешагнула иссохший труп по-деловому, без всякого почтения. Её колючие лапы простучали по обтянутым пергаментной кожей человеческим плечам, по голому черепу, и от этого сухого, жуткого перестука меня вдруг замутило сильнее, чем от вида собственной крови. Я знаю, это глупо и совершенно нерационально: ему-то было уже всё равно, он давно отмучился и ничего не чувствовал. А мне — нет. Меня от этого звука пробрало до самых костей. Я взял на полкруга в сторону, намеренно шумно шоркнув ботинком по камню, уводя тварь от истерзанного тела. Зачем я это сделал — объяснить бы не смог даже под дулом револьвера. Да и спрашивать было некому.

Заходя на второй полный круг, я, сквозь пелену пульсирующей боли и накатывающей слабости, понял две невероятно важные вещи.

Во-первых, часть своего радиуса она срезала по песчаному наносу. По рыхлому песку она шла быстрее, увереннее, это была её стихия.

Во-вторых, и это было главным: каждый раз, заходя лапами на песок, она на полмгновения теряла меня. Твёрдый камень подо мной молчал, я старался не дышать, не шаркать, и пока она была на песке, её природные локаторы глохли в шуршании собственных шагов. Слепое пятно.

На третьем круге я не пополз дальше. Я резко замер у самого края венца, там, где спасительные плиты обрывались и начинался песок. Подобрал ноги под себя, сжался в тугой комок, как пружина перед прыжком. Достал из кармана штанов последний острый черепок-нож, крепко перехватил его в правую, здоровую руку и стал ждать. Я не отрывал слипающихся глаз от угла каменной кладки, из-за которого вот-вот должна была вынырнуть её бронированная морда.

Перестук лап. Сухой, равномерный. Ближе. Сердце колотится так, что едва не рвёт рёбра. Ещё ближе.

Шорх.

Передние лапы с характерным сыпучим звуком вошли на песчаный нанос. В эту крохотную долю секунды она ослепла на свои законные, честно высчитанные мной полмгновения.

И тогда я с силой бросил свой последний черепок. Не в неё. За неё. Далеко на песок, за её грозным хвостом.

Сработало. Звериные инстинкты оказались быстрее разума. Тварь развернулась на звук упавшего камня. Всем своим громоздким, тяжёлым корпусом. Повернувшись ко мне беззащитным затылком.

Я изо всех сил оттолкнулся от плит и прыгнул ей прямо на спину.

Какой там, к чертям, подвиг. Никакого героизма в этом не было и в помине. Просто из всех дверей, ведущих в преисподнюю, мне оставили только одну не запертую наглухо, и я в неё шагнул. Бронированный скользкий панцирь упруго спружинил под моими коленями. Тварь взвилась на дыбы, яростно и оглушительно зашипев. Хвост мгновенно пошёл вверх, смертоносной кривой дугой выгибаясь назад, ко мне, чтобы снять наглеца со спины одним ударом. Он доставал. Я видел это совершенно чётко: тёмное влажное жало неотвратимо идёт прямо мне в лицо, метя точно в левый глаз.

И я встретил это жало камнем.

Тем самым серым, тяжёлым, гранёным обломком. Тем самым, которым позорно промазал в начале. Я подобрал его на втором круге, пока ползал на карачках, сунул за пазуху и держал там до этого самого момента. Теперь я ударил им снизу вверх, навстречу бьющему хвосту. Двумя руками, вложив в этот отчаянный удар всю свою тяжесть, весь свой животный страх и всю ту чёрную, густую злость, что копилась во мне с самого проклятого Лодена.

Хруст. Оглушительный, сочный хруст ломающейся толстой кости.

Жало вместе с куском последнего суставчатого членика оторвалось и отлетело куда-то во тьму, глухо шлёпнувшись в песок. Обрубок хвоста, дёрнувшись в слепой агонии, мазнул меня по уху чем-то мокрым, горячим и невыносимо вонючим.

Тварь дико заметалась под моим весом, пытаясь сбросить. Я не удержался и съехал с её покатой спины, как пацан с ледяной горки, больно ударившись локтями и коленями о камни. Упал, перекатился через плечо. Пока ослеплённый болью скорпион разворачивался ко мне — уже гораздо медленнее, чем раньше, неуклюже переступая лапами, вполоборота, заваливаясь на один бок из-за сбитого баланса, — я был уже на ногах. В руке был намертво зажат новый острый черепок.

Я бил этим импровизированным ножом в единственное уязвимое место: в мягкий, светлый шов между бронированной головой и первой пластиной спинного панциря.

Раз. Удар с оттягом, всем корпусом. Глиняный черепок жалобно треснул в руке.

Два. Лезвие обломилось ровно до половины, глубоко оцарапав мне ладонь.

Я перехватил остаток поудобнее, до крови вдавливая пальцы в острые края, и продолжил бить. Три. Четыре. Я бил, вгонял глину в плоть и рычал сквозь сжатые зубы, пока толстый шов с отвратительным влажным хлюпаньем не подался, не прорвался внутрь. Тварь дёрнулась в последний раз и разом обмякла. Она рухнула на все свои восемь ног тяжело и нелепо, как старый кухонный табурет, из которого одним метким пинком выбили все распорки.

Её огромные клешни ещё несколько долгих секунд конвульсивно сжимались и разжимались, впустую хватая пыльный воздух. Потом замерли окончательно.

Я сидел рядом с ней на песке, тяжело привалившись плечом к холодному камню, и дышал. Просто жадно втягивал сухой воздух открытым ртом и выдыхал. В голове стоял сплошной глухой звон, левая рука висела вдоль туловища горячей, бесполезной плетью, а правая, в которой я до сих пор судорожно сжимал окровавленный обломок, дрожала так крупно, что камень из неё пришлось просто ронять на песок. Разжать онемевшие, сведённые судорогой пальцы по-человечески, простым усилием воли, у меня так и не вышло.

— Ну, — хрипло сказал я дохлой твари, когда ко мне наконец вернулся голос. Голос был сухим, надтреснутым и походил на карканье старой вороны. — Будем считать, что договорились.

* * *

Сначала надо было срочно заняться рукой. Пока я не сдох от скорпионьего яда.

Длинная косая царапина через всё левое предплечье вспухла уродливым сизым валиком. Кожа вокруг неё стремительно покраснела, налилась жаром и стала твёрдой, как деревяшка. Я стиснул зубы и начал давить. Я выдавливал отравленную кровь и мутную сукровицу из раны не жалея себя, жестоко сминая края, пока из пореза не пошла чистая, нормальная красная кровь. Боль была адская, искры щедро сыпались из глаз. Закончив экзекуцию, я оторвал зубами и здоровой правой рукой длинную полосу от подола своей многострадальной рубахи, туго перетянул руку чуть выше царапины, завязав крепкий узел, и уселся ждать. Ждать, помру я в ближайшие пять минут или всё-таки нет.

Полезных и осмысленных дел на время этого томительного ожидания у меня нашлось ровно два: трястись в крупном ознобе, пока схлынувший бой нехотя отпускал сведённое судорогой тело, и грязно ругаться в пустоту мёртвого двора. Я совместил оба занятия. Вышло на редкость неплохо.

Не помер. Ползучая краснота добралась по вздувшимся венам до локтя, упёрлась в жгут и встала намертво. Тупое онемение в непослушных пальцах постепенно сменилось острым, болезненным покалыванием, словно в них с размаху воткнули тысячу швейных иголок. Жить можно. Двигать левой конечностью получалось только с зубовным скрежетом, пальцы гнулись плохо, но она хотя бы не отвалилась. Я дёшево отделался. И я сидел и отлично понимал, насколько именно дёшево: войди этот кривой шип на один жалкий дюйм глубже, задень он крупную вену — и сидеть бы нам с номером шестьдесят восьмым у этого проклятого венца в тёплой компании. По разные стороны колодца. До полного высыхания костей на местном ветру.

Потом, когда предательская дрожь немного унялась, пришло время собирать законные трофеи. Мародёрка — дело святое, особенно в таких местах.

Я перечислю их все, потому что в таком месте такие вещи надо перечислять, помнить и знать им цену.

Фляга. Жестяная, помятая жизнью и камнями дорожная фляга с плотной пробкой на тонкой цепочке. Ёмкостью глотков эдак на сорок, не меньше. Пустая, гулкая, но совершенно целая: ни единой щели по швам, ни капли ржавчины внутри. Ремень от неё — крепкий, сыромятный, надёжный.

Жало. Вернее, то, что от него осталось: оторванный верхний членик скорпионьего хвоста с торчащим шипом. Шип был толщиной с мой палец, причудливо изогнутый, невероятно гладкий и блестящий, как чёрное стекло. Я брезгливо, стараясь не порезать пальцы, выломал его из хрящевого основания и надёжно завернул в чистую тряпицу. Сандра как-то говорила, что опытные ходоки выносят кость местных тварей и дорого сдают скупщикам. Настоящей цены я, конечно, не знал, но вещь, которая без усилия режет плотную кожу при одном лёгком касании, как бритва, по определению не может стоить дёшево на чёрном рынке.

Черепок-нож. Мой верный клинок погиб смертью храбрых глубоко в шве твари, был безжалостно выброшен и заменён новым, острым из запаса.

Гранёный обломок камня. Мой тупой, но надёжный спаситель остался при мне. Заслужил своё законное место в правом кармане штанов.

И главное. Добыча. Я медленно обошёл мёртвую тушу кругом, примерился, выбрал место поудобнее — и вскрыл её снизу. Разрезал по мягкому, лишённому хитиновой брони шву между пластинами, там, где у нормальных зверей располагается брюхо.

Внутри туша оказалась на удивление влажной.

Я знал, что буду делать это, ещё на середине боя, когда солёный пот заливал глаза. Жажда, сжигающая внутренности, решила всё за меня сильно заранее, не оставив места для брезгливости. В глубоком сломе панциря скопилась мутная, белёсая, густая влага. Я осторожно тронул её пальцем, поднёс к носу, понюхал. Пахло сыростью, затхлым подвалом и чем-то глубоко, органически чужим. Яд у скорпиона находится исключительно в хвосте — так я рассудил. А хвост вон лежит отдельно, отрубленный. В приюте в голодные зимы мы ели дохлых городских голубей, а однажды даже сообща сварили тощую подвальную крысу — и ничего, все выжили, никто не помер.

Первый глоток этой тёплой, вязкой дряни был худшим поступком во всей моей недолгой жизни. Меня едва не вывернуло наизнанку. Второй глоток пошёл уже легче. У второго глотка, когда ты по-настоящему умираешь от жажды, всегда гораздо меньше принципов. Больше двух я выжимать из туши не стал. И вовсе не из-за врождённой аристократической брезгливости. Просто логика подсказывала: если эта белёсая мерзость всё-таки ядовита, то пусть она будет ядовита на два мелких глотка, а не на десять полных. Я отвалился от панциря, тяжело сел на песок, прислушался к урчащему животу и приготовился узнать о своём организме что-нибудь совершенно новое и неприятное. Живот недовольно поворчал, покрутил, но всё же смирился и принял.

Мясо из мощных передних клешней я тоже вырезал. Оно оказалось белым, плотным, волокнистым и на вид почти приличным — вполне сошло бы за краба, если плотно закрыть глаза и не думать, откуда оно взялось. Часть я сжевал прямо так, сырым, давясь сухими кусками и почти не чувствуя вкуса. Оставшуюся часть аккуратно завернул в оторванные остатки подола. На потом.

«На потом». Я вдруг поймал себя на мысли, что это вообще были первые по-настоящему хорошие слова за весь мой здешний срок. До сих пор в этом проклятом месте у меня имелось только одно бесконечное «сейчас» — голое, жестокое и зубастое. Голод неохотно отступил на один шаг назад. Жажда отодвинулась на полшага. Они оба, конечно, никуда не делись. Они всё так же держались рядом, скалили зубы и ждали скорой доплаты, но короткую передышку я себе всё-таки купил.

Я сидел у старого венца, устало привалившись спиной к нагретому за день камню рядом с номером шестьдесят восьмым, механически жевал жёсткое мясо твари, которая десять минут назад чуть не отправила меня на тот свет, и чувствовал себя невероятно странно. Одновременно победителем и жалким стервятником-падальщиком. Сложное, двойственное чувство. Но должен честно признать: жевать оно нисколько не мешало.

Где-то там, невообразимо далеко, в Виндхольме, в просторном зале под высоким сводчатым куполом, лежало сейчас моё настоящее тело. Чистое, тщательно вымытое с дешёвым казённым порошком, укрытое тонкой простынёй, под мягким синим светом ночника. И дежурный смотритель с тонкой цыплячьей шеей, наверное, прямо сейчас аккуратно записывал в свой пухлый журнал, что вводный номер восемьдесят шесть дышит ровно и пульс в пределах нормы. Знал бы этот канцелярский хрыч, чем его драгоценный вводный номер сейчас ужинает в этой темноте. Я глухо фыркнул, представив его постное лицо, — и сам испугался этого звука. Смех в этом мёртвом городе был непозволительной роскошью, которая мне пока явно не по карману.

— Видал? — негромко сказал я своему мёртвому соседу, кивнув на разодранную бронированную тушу. — Вот так это делается. Жаль, ты до этого цирка не дожил. Вдвоём мы бы сейчас с тобой и плиту твою каменную подняли.

Тяжёлая каменная плита, закрывающая колодец, никуда не делась. Колодец был надёжно заперт. Вода — если она там, внизу, вообще была, а не привиделась мне в горячечном бреду, — ждала под этим неподъёмным куском гранита. Поднять его в одиночку, голыми руками, я бы не смог даже будучи свежим, полным сил и с двумя здоровыми руками. А теперь у меня в наличии была только одна рука и ещё три убогих четверти от левой.

Я всё же попытался. Я сходил за жердью в самый ближний дом — тот, что стоял без входной двери, зияя чёрным, неприветливым провалом. Внутри густо пахло вековой пылью, тленом и застарелым, въевшимся в стены дымом. Прямо под провисшей, готовой рухнуть в любой момент крышей лежала балка. На вид как раз то, что нужно: длинная, толщиной в обхват моей руки, из крепкого сухого дерева. Я ухватился за неё здоровой рукой, потянул на себя изо всех сил — и тут же понял, что эта проклятая балка держит на себе ровно половину гнилой кровли. Кровля немедленно это подтвердила: сверху угрожающе зашуршало, на голову посыпалась мелкая сухая глиняная крошка, и перекрытия жалобно заскрипели. Я вылетел из этого гостеприимного дома быстрее, чем пущенная пуля. Стоять под многотонным каменным обвалом ради куска дерева — слишком плохая сделка даже по моим сегодняшним, весьма и весьма заниженным меркам.

Другие балки в соседних развалинах сидели в каменных стенах намертво. Строили здесь, к моему огромному сожалению, на совесть и на века. Нужен был либо рычаг полегче и подоступнее, либо руки посильнее. В идеале — вообще второй человек. Но из людей в наличии на весь обозримый квартал были только мы с номером шестьдесят восьмым, и от него в плане грубой физической работы толку было чуть меньше, чем нисколько.

Зато из того обрушенного дома я выволок не рычаг, а короткий обломок балки — в полторы руки длиной, отломившийся, когда я в панике дёргал за большую. Сухое, крепкое, выдержанное временем дерево в обхват ладони. Сперва хотел бросить — на рычаг коротко, да и тяжело таскать. А потом глянул на свою распоротую жалом руку, на голые сбитые кулаки, которыми в этом городе не взял бы и слепня, — и понял, на что он сгодится.

Жало скорпиона я аккуратно размотал из тряпицы. Шип толщиной с палец, гладкий, блестящий, режет кожу от одного неосторожного касания. Я приладил его к расщеплённому концу деревянного обломка, примотал намертво сыромятным ремешком от фляги, обвязал поверх полосой подола, изо всех сил затянул узел зубами. Вышло кривовато и грубо, не загляденье. Выставка изящных искусств по такому плакала горючими слезами. Но когда я взял эту палку наперевес и коротко ткнул ею в вечернюю пустоту, что-то во мне впервые за весь здешний срок с щелчком встало на место. У меня появилась длина. Остриё. То самое, чего так мучительно не хватило ни ночью у борозды, ни здесь, когда тяжёлый камень бесполезно отскочил от брони. Те самые кулаки, что в подворотнях научились всему гораздо раньше моей бестолковой головы, получили наконец то, что достаёт дальше кулака. Жало стоило бы скупщикам хороших звонких крон. Да только крон у мёртвых не спросишь, а себе, живому, я был нужен прямо сейчас — с остриём в руке. Скупщики подождут.

Ладно. Будем работать с тем, что есть. Фляга цела. Два глотка мерзкой скорпионьей жижи плещутся внутри, разгоняя кровь. Кусок сырого мяса лежит в кармане. Копьё — пусть кривое, нелепое, но своё. План действий на ближайшее время утверждён: ищем подходящую жердь, делаем нормальный рычаг, двигаем плиту. А если не выйдет поднять — значит, идём искать воду в другом месте, пока ноги ещё способны переставляться по этой бесконечной пыли.

Я с кряхтением поднялся на ноги, закинул пустую флягу за спину, поправив ремень так, чтобы не тёрло. Повернулся и неуклюже поклонился мёртвому. Сам не знаю, с чего вдруг и откуда во мне это вообще взялось. В нашем приюте нас сроду не учили кланяться ни живым, ни мёртвым. Я развернулся и пошёл к выходу со двора. Шагал предельно тихо, осторожно ступая с одного твёрдого камня на другой, стараясь не шуметь. Прошёл мимо выпотрошенной мёртвой твари, у которой теперь не было ни длинного бьющего хвоста, ни смертоносного жала, ни каких-либо видов на мой сегодняшний скромный ужин.

На самом пороге двора, под разбитой аркой, там, где выщербленная мостовая переходила в узкую улочку, я остановился как вкопанный.

По улице, по которой я пришёл сюда полчаса назад, кто-то прошёл после меня.

Мои собственные чёткие следы, оставленные на мягких песчаных наносах, остались целы. Но прямо поверх них — и что хуже всего, точно внутри них — отпечатались другие. Маленькие.

Они были гораздо уже моих ботинок, короче моих. И они шли шаг в шаг. След в след, идеально ровной, пугающей ниткой, не отклоняясь ни на дюйм в сторону.

Кто-то шёл за мной. Кто-то достаточно лёгкий и невесомый, чтобы я не услышал ни единого шороха в этой звенящей мёртвой тишине. И кто-то достаточно умный, расчётливый и опытный, чтобы ставить свою ногу точно в мой след. Старый отпечаток, уже спрессованный моим весом, выдержит чужую тяжесть. Он не выдаст преследователя предательским хрустом песка, не скрипнет и не осыплется. Я и сам так ходил в свои лучшие годы. Когда стремглав удирал от облав в тёмных подворотнях. И когда сам кого-то догонял с заточкой в кармане — тоже.

Я медленно опустился на корточки, чувствуя, как по взмокшей спине стекает холодная капля пота. Присмотрелся к следам. Маленькие. Босые? Нет, пальцев не видно, край отпечатка слишком мягкий и смазанный. Значит, ноги замотаны в тряпичные обмотки. Вроде моих, только намотаны гораздо аккуратнее. Шаг короче моего на добрую мужскую ладонь, и мелкий песок под ступнёй проседал едва-едва, почти незаметно. В приюте я научился безошибочно взвешивать людей на глаз и по звуку шагов — скудная кормёжка очень быстро приучает к наблюдательности. Так вот, этот невидимка весил точно меньше любого сопливого заморыша из нашей младшей спальни.

Появились эти новые следы совершенно точно после меня. Кромки отпечатков были ещё свежими, острыми, не тронутыми ветерком, тогда как мои собственные уже успели слегка оплыть по краям. Картина складывалась препаршивая. Пока я до кровавого хрипа воевал со скорпионом, истекал кровью, валялся в пыли и пировал его вонючими внутренностями, этот лёгкий и дьявольски умный некто стоял где-то здесь, совсем рядом, на этой самой улице. Стоял. Внимательно смотрел на бойню. Слушал мои крики. И, что самое скверное, может быть, он не ушёл до сих пор.

Ребёнок, — настойчиво говорили мне следы. Обычный человеческий ребёнок или что-то, очень и очень на него похожее. Вот только дети по мёртвым городам в областях просто так не гуляют.

Я поудобнее перехватил своё новое копьё, выпрямился и шагнул в темноту улицы.