Шаг. Правая нога уходит в вязкое крошево. Вытянуть её, превозмогая тупую, ноющую боль в забитом мышцами бедре. Перенести вес всего тела. Шаг. Левая нога. Хруст. И снова этот проклятый хруст.

Считать шаги — верный способ окончательно свихнуться, но если я перестану это делать, то просто забуду, как ходить. Говорят, если преисподняя всё-таки существует, там обязательно варят грешников в огромных чугунных котлах с кипящей смолой под заунывные монотонные хоралы. Брехня полная. Смола стоит приличных денег, дрова нужно рубить топором до седьмого пота, а котлы — регулярно скоблить от накипи и пригоревшего мяса. Настоящий ад предельно дешев в обслуживании. Там просто заставляют идти вслепую по бескрайнему чёрному песку. Часами. Сутками. Вечность.

Ты идёшь, намертво, до побелевших костяшек вцепившись одной рукой в жёсткую ткань одежды Сандры, другой опираясь на хрупкое, острое плечо Арианы, и чувствуешь себя самым бесполезным, тяжелым и никчемным куском мяса во всех обозримых областях.

Всю дорогу по этой проклятой, выжженной степи я был тем, кто ведёт. Я был глазами, ушами и единственным чутьём нашего крошечного, чудом уцелевшего отряда. Человеком, которому, по большому счету, никто никогда не был нужен. Суверенное государство с населением в одного озлобленного жителя: сам себе казна, сам себе армия, сам себе трибунал и расстрельная команда у грязной кирпичной стенки. А теперь меня вели за ручку сквозь непроницаемую, густую, как деготь, черноту. Слепого, беспомощного и отчаянно тяжелого.

Я болтался между девушками, как плохо завязанный мешок с сырой требухой, сбивая им ритм шага и заставляя тратить последние, выскребенные со дна крохи сил на то, чтобы я не рухнул мордой в этот вечный песок. Свои глаза я по глупости отдал местной темноте по долговой расписке с открытой датой, и она пока совершенно не спешила возвращать долг.

Мы шли. Точнее, шли они, а я тупо переставлял ноги, как деревянный болванчик, чувствуя, как с каждым неловким движением сухожилия под коленями натягиваются до предела, готовые лопнуть с мерзким звуком, словно перетянутые струны паршивой трактирной лютни. Ботинки набрали в себя столько жесткого песка, что казались отлитыми из свинца. Каждый подъем стопы давался с таким невероятным трудом, будто я вытягивал ноги из густой, засасывающей болотной топи.

Слепота — это вовсе не когда вокруг просто темно. Темно бывает ночью в казарме, когда ты лежишь на жесткой казенной койке и смотришь в потолок, точно зная, что там, наверху, есть подгнившие балки, сырость и пыльная паутина. Темно бывает в карцере приюта, когда тебя запирают за драку с надзирателем, и ты сидишь на холодном каменном полу, обхватив колени руками. Но даже там, в этой темноте, всегда есть объем. Там есть пространство, которое можно пощупать руками, углы, в которые можно забиться спиной, сквозняк, который можно поймать горячей щекой.

Слепота областей — это совершенно иная тварь. Это когда мир сжимается до размеров твоего собственного черепа, а снаружи, за стенками кости, остаётся только монотонный, сводящий с ума хруст песка под чужими подошвами и сухой, мертвый запах пыли. Ты заперт в костяной коробке наедине со своими мыслями, и, видит бог, это исключительно дерьмовая компания. Мысли у меня всегда были паршивыми, а теперь они ещё и начали откровенно отдавать кислятиной скорой смерти.

Я вцепился в левый рукав Сандры так, что у меня свело фаланги пальцев. Ткань ее куртки намертво задубела от въевшегося пота и пыли, превратившись в грубый наждак, стирающий кожу на моих руках. Сандра шла ровно, без рывков, экономя каждое движение своего тела, как старый солдат, отмахавший пешком полстраны на одних сухарях и злой воле. Слева моя ладонь тяжелым грузом лежала на плече Арианы. Аристократка была значительно ниже ростом, и мне приходилось сутулиться, чтобы не стаскивать её назад своим весом. Её плечо под моей рукой казалось острым, до звона напряженным камнем. Она дышала тяжело, с влажным присвистом, но упрямо не сбавляла шаг.

Они не жаловались. Ни разу за эти бесконечные часы слепого хода. Ни одного упрека, ни одного тяжелого вздоха о том, что без меня, без этой стопудовой колоды на шее, они ушли бы вдвое дальше и быстрее.

Меня это бесило. Злило до скрипа зубов. Жалость к себе — дрянное чувство, годное разве что для завсегдатаев дешевых портовых пивных, но чужое благородство, когда ты висишь на нем мертвым грузом, давит еще сильнее, размазывая остатки твоей гордости по черному грунту. Я бы предпочел, чтобы они в голос ругались. Чтобы Сандра зло огрызнулась на то, как я оттягиваю ей рукав вниз, сбивая ей дыхание. Чтобы Ариана прошипела сквозь зубы, что я в очередной раз отдавил ей ногу своими неповоротливыми ботинками, и пообещала высечь меня на конюшне, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Но они молчали. Только хруст, хруст, хруст. И мое собственное сиплое дыхание, царапающее пересохшую, как старая подошва, гортань.

Но где-то между четырнадцатым и пятнадцатым привалом — хотя я мог сбиться со счета еще пару остановок назад, когда мозги начали откровенно плавиться от жажды — случилось нечто.

Это началось не как божественная вспышка света, разрывающая небеса, или внезапное чудо исцеления. Здесь, за вратами, чудес отродясь не бывает, бывают только временные отсрочки приговора, за которые всё равно придётся платить собственной кровью. Просто глухая, ватная чернота перед моими глазами начала медленно линять по краям. Словно старая, дешевая краска на отсыревшем холсте стала покрываться густой сетью мелких трещин и отслаиваться кусками, обнажая грязную, замызганную серость изнанки.

Сначала я решил, что это конец. Что от чудовищного обезвоживания, крайней усталости и боли мой собственный высыхающий мозг начал рисовать жалкие галлюцинации на внутренней стороне век, пытаясь развлечь меня перед тем, как окончательно отключиться и сдохнуть в пыли. Я моргнул. Больно, словно под веки щедро, от души сыпанули битого стекла. Слезы не выступили — в теле просто не осталось ни капли лишней влаги для такой роскоши. Но когда я открыл глаза снова, серая, дрожащая муть по периферии никуда не делась.

Центр моего зрения всё ещё оставался залит непроницаемым мраком, плотным и тяжелым, как просмоленная корабельная доска. Будто кто-то с размаху вбил мне прямо в зрачки по длинному черному гвоздю с широкой шляпкой. Но если я скашивал глаза вправо, до рези в глазных яблоках, до подкатывающей к горлу кислой тошноты — сквозь размытую, плавающую пелену смутно угадывалось тёмное движущееся пятно. Пятно дергалось в такт моим шагам. Куртка Сандры. Я стиснул зубы и скосил глаза влево, преодолевая болезненный спазм мышц шеи. Там тоже колыхалось пятно, чуть повыше, с прямой, как палка, спиной. Ариана.

Мир нехотя возвращался ко мне. Робко, грязно, через заляпанное, мутное стекло замочной скважины, но он возвращался. Это было не зрение хищника, не ясный взор здорового человека, но это было в тысячу раз лучше, чем тот глухой, наглухо заколоченный гроб, в котором я барахтался до этого.

Я ничего им не сказал. Слишком шаткая, тонкая надежда, чтобы делить её на троих. Если я сейчас радостно закричу «я вижу!», а через минуту чернота снова с хрустом захлопнется, как крышка гроба, это убьет наш настрой вернее, чем голод и холод. К тому же, для того, чтобы просто переставлять неподъемные ноги и висеть на их измученных плечах, мне совершенно не нужно было видеть линию горизонта.

Шаг. Шаг. Очередной осточертевший хруст песка.

Ариана остановилась. Внезапно, без всякого предупреждения. Я по инерции сделал еще полшага вперед и всей массой тяжело навалился на её плечо, едва не впечатав девушку лицом в грунт. Она выдержала мой вес. Колени её заметно дрогнули, подломились, но она чудом не пошатнулась.

— Пятнадцатый привал, — её голос звучал так, словно она долго и вдумчиво жевала сухой степной камыш. Бумага, с усилием трущаяся о шершавый камень.

Выученная, насмерть вбитая розгами вежливость старого дома никуда не делась. Она всё ещё держала осанку и правильный тон, но сквозь фасад старинного дворянского воспитания уже явственно, как сочащиеся кровью раны, проступали глубокие, уродливые трещины предельной усталости. И глухой, затаённой, ядовитой злости на весь этот неправильный мир, в котором не было мягких перин, расторопных слуг с подносами и горячей ванны. Она не истерила. Аристократов учат умирать так же правильно и эстетично, как и держать серебряную вилку за обедом. Видимо, в их особняках есть отдельный предмет — изящное подыхание в пустошах.

Мы рухнули на песок. Одновременно, словно кто-то перерезал невидимые нити, на которых мы болтались. Никто не заботился о том, чтобы расстелить походные плащи, выровнять площадку от крупных камней или найти место помягче. Я просто разжал непослушные пальцы и грузно осел вниз, скрестив ноги. Отпустил их одежды. Кисти рук мгновенно свело судорогой от долгого, непрерывного напряжения — пришлось силой разгибать скрюченные пальцы левой руки правой рукой, с противным хрустом ломая болезненный спазм.

Вокруг стояла мёртвая, тяжелая, звенящая в ушах тишина. В этой проклятой богами степи не было ни единого звука, кроме нашего собственного хриплого, рваного дыхания. Воздух казался густым, плотным от невидимой пыли. Он царапал воспаленные лёгкие при каждом вдохе, оседал на зубах мерзким скрипучим налетом, намертво забивал ноздри. Каждая попытка втянуть в себя воздух превращалась в маленькую пытку.

Я услышал шорох плотной ткани, сухое шуршание кожаных ремней. Затем тихий, пугающе громкий в этой пустоте звякающий звук откручиваемой крышки.

Фляга. Металлическая армейская фляга. Наш единственный бог на сегодня, которому мы были готовы исступленно поклоняться, разбив лбы в кровь.

Ариана потрясла её.

Звук был по-настоящему страшным. Никакого обнадеживающего бульканья. Никакого тяжелого плеска воды, обещающего жизнь и спасение. Внутри пустого металлического нутра что-то коротко и глухо ударилось о стенку. Раз — и всё. Жалкая капля. Может, две. Слёзы жадного ростовщика.

— Вода в дно, — ровно констатировала Сандра. Её голос донёсся откуда-то справа. Без надрыва. Без истерики. Простой, голый факт, острый, как разделочный нож мясника.

Я осторожно повернул голову. Размытое, подрагивающее серое пятно её фигуры сидело на песке, ссутулившись, намертво обхватив колени руками. Она смотрела куда-то в никуда, в бесконечную черноту перед собой.

— Сколько? — спросил я. Мой собственный голос неприятно испугал меня самого. Скрежет заржавевшей, давно не смазанной дверной петли в заброшенном склепе.

— Три глотка, — ответила Ариана.

В её тоне не было ни паники, ни мольбы, ни отчаяния. Только сухая, жестокая, безжалостная арифметика областей. Математика выживания, где остаток всегда неотвратимо стремится к нулю, а цена малейшей ошибки — твой собственный высушенный на ветру труп.

— Если быть предельно аккуратными.

Три глотка. Не каждому из нас. Всего три глотка на всех. На три пересохшие глотки, в которых давно обосновалась колючая проволока.

Это не утолит жажду. Это не вернёт силу дрожащим мышцам, не прочистит затуманенные мозги. Это просто жалкая подачка бунтующему организму. Она лишь смажет пересохшие, трескающиеся до крови пищеводы ровно настолько, чтобы мы могли прохрипеть в этой темноте ещё пару часов перед тем, как окончательно свалиться в черный песок и стать его питательной средой. Я чувствовал, как распухший язык мгновенно, намертво прилип к шершавому нёбу от одной только мелькнувшей мысли о влаге. Горло сжалось болезненным спазмом. Пустой желудок скрутило тугим узлом.

— Пейте, Марк, — хрипло сказала Ариана.

Я боковым, изувеченным зрением уловил, как размытое светлое пятно её руки протянуло флягу в мою сторону. Прямо ко мне. Она никогда не просила для себя. Всегда предлагала первой. Идиотская, самоубийственная, неискоренимая гордость старой крови, вбитая гувернерами вместе с правилами этикета за столом. Даже сейчас, когда её собственные губы наверняка потрескались до черных кровавых корок, а в горле стоял колючий ком из пыли.

— Сандра первая, — выдавил я, с трудом отталкивая её руку тыльной стороной грязной ладони.

Я услышал, как фляга перешла из рук в руки. Тихий, металлический лязг о пряжку ремня. Короткий, жадный, сдавленный звук единственного глотка. Только один. Я отчетливо слышал, как Сандра судорожно, с колоссальным усилием сглотнула, силой заставляя себя остановиться, оторвать металл от губ. Она умела контролировать себя лучше любого обстрелянного армейского ветерана. Умела отдавать приказы своему бунтующему телу. Шагать, когда рвутся связки. Остановиться, когда вода касается губ. В сиротском приюте или в штрафбате за такое умение можно было выжить. В областях это умение могло дать нам лишний час жизни. Но сейчас я слышал, как мелко дрожат ее руки, с усилием завинчивая крышку, чтобы передать флягу мне.

Фляга ткнулась мне прямо в колено. Я нащупал её негнущимися, задеревенелыми пальцами. Вмятины на металле нагрелись от наших тел. Я обхватил её обеими руками, сжимая так, словно это была величайшая святыня в мире, отлитая из чистого золота. Осторожно поднёс к лицу. Запрокинул голову, упираясь затылком в пустоту.

Жалкая, противно горячая струйка воды, отдающей ржавым железом, старым потом и горькой пылью, медленно стекла на язык. Она даже не воспринималась как мокрая — она была просто немного менее сухой, чем мой рот. Я силой, едва не вывихнув себе кисти, заставил себя оторвать горлышко фляги от губ прежде, чем звериные, первобытные инстинкты возьмут верх и я выжму из неё всё до последней капли, обрекая остальных на смерть. Тело истошно кричало: «Пей! Пей всё, ублюдок! Это твоя жизнь!», но я опустил руки на колени. Один глоток. Вода неохотно прокатилась по пищеводу крошечным, злым, царапающим комком, оставляя после себя лишь жгучую, издевательскую пустоту.

Я молча протянул флягу влево, в серое пространство. Ариана мягко забрала её из моих рук. Ещё один короткий, очень тихий звук глотка. Воздух со свистом втянулся в её пересохшие ноздри. И тихое, почти торжественное завинчивание металлической крышки по резьбе.

Всё. Пусто. Фляга превратилась в кусок бесполезного железа.

Мы сидели в тишине. Тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Три глотка — это конец пути. Это финальная линия, жирная черта на песке, за которой начинается медленное, унизительное высыхание заживо.

Обезвоживание в областях — штука предельно коварная, лишенная всякого благородства и книжной романтики. Сначала ты просто перестаёшь потеть. Твоя кожа становится невыносимо горячей и сухой, как старый пергамент, пролежавший на солнцепеке. Потом у тебя начинает раскалываться голова, словно в череп раз за разом удар за ударом забивают железный клин. Потом кровь густеет, превращаясь в грязный кисель, сердце начинает биться тяжелыми, глухими толчками, пытаясь протолкнуть эту патоку по слипающимся венам. А потом ты просто садишься на землю. И больше никогда не встаешь. Твой разум еще жив, он мечется в панике, запертый в черепной коробке, но тело уже стало мертвым куском глины.

Усталость безжалостно срывает все маски и ломает все кропотливо выстроенные барьеры. Когда ты сидишь на чёрном песке, пустой изнутри, как выпотрошенная рыбья тушка, и ждёшь неминуемого, скучного конца, любые светские приличия теряют всякий смысл. Игры в тайны становятся нелепыми и смешными. У каждого из нас в кармане глубоко запрятан свой тяжелый камень. Камень, который гарантированно утянет на дно, если мы каким-то немыслимым чудом выберемся отсюда обратно, в нормальную реальность. Я решил, что пора показать свой. Скрывать его больше не было ни причин, ни сил. Хранить секреты от трупов — занятие для безумцев.

— В реальности, — медленно, растягивая слова, начал я, глядя прямо перед собой, в густое, непроницаемое слепое пятно. Голос предательски дрожал, срывался, но я заставил его звучать ровно и холодно. — Нас бы не пустили ни за какие врата. Нас бы ждала оперативная расстрельная команда прямо на пропускном пункте. Или лаборатория гильдейских исследователей, что гораздо, гораздо хуже и дольше любого быстрого расстрела.

— О чём вы, Марк? — Ариана даже не попыталась скрыть смертельную, давящую усталость в голосе.

Она сидела прямо, чинно сложив руки на коленях, как и положено благородной аристократке на скучном приеме у дальних родственников, но я чувствовал кожей, как тяжело ей даётся эта выверенная поза. Как мелко дрожит её спина от колоссального напряжения мышц, готовых в любой момент отказать.

— У каждого из нас есть то, за что сразу и без лишних разговоров отбраковывают, — сказал я, нервно облизав пересохшие губы. Язык прошелся по ним, как наждачный круг, содрав подсохшую корку крови. — Я кое-что вам должен. Вам обеим. Вы тащили меня на себе, как мешок с дерьмом, хотя могли совершенно спокойно бросить еще на десятом привале и уйти налегке. И вы имеете полное право знать, что именно вы на себе тащите. Какую дрянь вы спасаете ценой своих жизней.

Я сунул правую руку во внутренний, потайной карман одежды. Онемевшие пальцы нащупали крупицы чёрного песка на самом дне. Того самого, что я брезгливо сгреб с земли после убитой нами твари. Острые, неестественно холодные песчинки, колющие кожу. Я вытащил крошечную щепотку, крепко зажав её между большим и указательным пальцами.

— Смотрите внимательно, — сказал я, поворачивая голову вправо и влево так, чтобы боковым, мутным зрением захватить обеих девушек. Я должен был видеть хотя бы их дергающиеся силуэты.

Я вытянул руку прямо перед собой. Раскрыл ладонь. Чёрные крупинки лежали на грязной, изрезанной шрамами коже, едва различимые в тусклом, мертвом свете областей, которого я не видел прямо, но ощущал кожей его тотальную нехватку.

А затем я перестал держать внутреннюю клетку запертой.

Я позволил этому случиться. Перестал волевым усилием сдерживать ту холодную, ледяную, тягучую пустоту, что всегда, каждую секунду моей жизни ворочалась у меня под рёбрами, чуть ниже сердца. Мой вечный долг. Моя личная, персональная мрак, которую я носил в себе, как бродяга носит за пазухой бешеную, кусачую крысу. Я мысленно открыл ей дверь, сбросил тяжелый железный засов.

И она откликнулась. Мгновенно. Хищно.

Это не было похоже на дешевые, цветастые фокусы ярмарочных магов на потеху пьяной толпе. Никаких красивых искр, никакого театрального вонючего дыма, никаких идиотских пассов руками и нелепых бормотаний. Просто из моих пор прямо на открытой ладони начала сочиться тьма. Абсолютная, бездонная, вечно голодная пустота. Она не имела цвета — она была самим отсутствием любого цвета. Пугающая клякса на ткани мироздания. Тьма лениво, словно просыпаясь после долгой спячки, потянулась щупальцами к чёрному песку убитой твари.

Я боковым зрением увидел, как размытый, дрожащий силуэт Арианы резко подался вперёд. Она перестала дышать.

Тьма коснулась песка на моей ладони.

И песок исчез.

Он не растворился в воздухе. Он не осыпался серой, безвредной пылью на землю. Он не сгорел в невидимом пламени. Он просто перестал существовать в этой реальности. Был твердой материей — и нет. Мрак сожрал его с тихим, едва уловимым, отвратительным звуком, похожим на влажный шелест рвущегося тяжелого шёлка.

В груди болезненно кольнуло. Я почувствовал лёгкий, извращенный укол сытости. Мерзкое, неправильное удовлетворение чужого, нечеловеческого голода. Тошнотворное, липкое чувство, от которого хотелось вырвать собственные внутренности прямо на этот песок, но я давно привык. Это был мой симбионт. Мой солитер, жрущий чужую черноту в обмен на мою жизнь.

Я сжал пустую ладонь в кулак, гася тьму, загоняя её безжалостными пинками обратно под ребра, в тесную клетку, и быстро спрятал руку глубоко в карман.

— Вот что это такое на самом деле, — сказал я. Я очень старался, чтобы мой голос звучал привычно иронично, легко, как на прогулке по бульвару, но внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком от мучительного ожидания их реакции. — Тьма, которая ест чужую тьму. Практичная штука в домашнем хозяйстве, если нужно быстро убраться, но если кто-нибудь из бдительных гильдейских псов или городской стражи увидит эту прелесть в реальности… меня вскроют живьём. Просто чтобы с интересом посмотреть, к чему там крепятся кишки и как это дерьмо работает. Я бракованный товар, Ариана. Я ходячая, заразная скверна. Вам не стоило меня тащить. Надо было оставить меня там, у скал. Я бы сам благополучно сдох, или эта штука окончательно сожрала бы меня изнутри. В реальности за укрывательство такого, как я, гильдейские повесят на главной площади всех причастных. Без суда и следствия. Просто в назидание остальным и для красивой отчетности начальству.

Я ждал, что она с отвращением отодвинется. Что Сандра молча, профессионально потянется к ножу, спрятанному за голенищем сапога. Что сейчас в меня полетит самое грязное, самое отборное проклятие. Здравый смысл громко подсказывал, что находиться рядом со мной — это неминуемый смертный приговор, подписанный и скрепленный печатью.

Но Ариана лишь шумно, прерывисто выдохнула. Как человек, который долго ждал удара тяжелым топором по шее, а его ударили всего лишь трухлявой палкой по плечу.

— Я видела достаточно дерьма в своей семье, Марк, чтобы не падать в обморок от фокусов с песком, — ровно, не меняя позы, произнесла она.

Её выученная, безупречная салонная вежливость дала широкую трещину, пропустив наружу грубое, живое, рыночное слово. Это было настолько неожиданно, настолько дико не вязалось с её прямой, гордой спиной, что я едва не улыбнулся своими разбитыми, кровоточащими губами.

— Если это странное свойство помогает нам выжить, пусть оно живёт в вас на здоровье. Главное, чтобы оно в один прекрасный день не начало жрать нас.

Я с трудом повернул голову к Сандре. Размытое серое пятно её лица оставалось абсолютно неподвижным. Ни страха. Ни удивления. Ни тени отвращения. Лицо каменного истукана.

— Моя очередь, — сухо и ровно, как безжалостный удар походного барабана, сказала Сандра.

Она не смотрела на меня. Я видел боковым, серым зрением, как она медленно повернулась к Ариане.

— Я знаю, куда именно мы сейчас идём, Ариана, — её голос был полностью лишён всяких эмоций. Абсолютно плоский, выхолощенный, как утренний отчёт армейского интенданта о списанных гнилых портянках. — И я точно знала, что на нас нападут там, у скал. Я знала, что наша фляга опустеет именно здесь, на этом самом привале. Я знала, что Марк ослепнет.

Ариана потрясенно молчала. Я слышал, как резко изменилось её дыхание. Стало чуть реже, осторожнее, поверхностнее, словно она боялась случайным вдохом спугнуть чужие страшные слова, висящие в пыльном воздухе.

— Это не интуиция, — продолжала Сандра, и в её мертвом, пустом тоне внезапно прорвалась едва уловимая, разъедающая кислотная горечь, от которой сводило скулы. — Это не большой жизненный опыт выживания в пустошах. Я это вижу. Я не угадываю, не предполагаю вероятности. Я просто вижу. Будущее накатывает на меня со спины, как разогнавшийся тяжелый товарный эшелон, и сминает в кровавую лепешку. Врезается прямо в голову. Это не дар божий, Ариана, и уж точно не благословение небес. В реальности таких, как я, называют порченой кровью. Нас грузят в железные крытые фургоны по ночам и увозят в изоляторы. И мы оттуда никогда не возвращаемся. Никто и никогда.

Над нами повисла тишина. Более плотная, гнетущая, тяжелая и удушливая, чем минуту назад. Мы выложили все свои крапленые карты на этот проклятый, равнодушный песок. Расписались в собственной полнейшей ущербности. Три сломанные калеки на самом краю бездны.

Слепой, самонадеянный проводник, по дурости носящий в груди всепожирающую тьму.

Пророчица-нелегал, чьи мозги в любой момент может переехать неотвратимым будущим. Сандра всегда казалась мне самой нормальной, самой цельной из нас. Самой стабильной и предсказуемой. Обычный солдат удачи, наемник с прямыми, как черенок лопаты, извилинами. Оказалось, ее прямая палка — это стальной рельс, по которому прямо ей в голову на полном ходу несется локомотив.

И беглая молодая аристократка, которой теперь пути назад, в приличные столичные особняки с натертым паркетом, просто нет. Сам неопровержимый факт нахождения в такой гнилой компании — неизгладимое клеймо на всю оставшуюся жизнь. Если мы чудом выживем, для нее это будет означать полную смерть в глазах её круга. Её не пустят даже на порог черного хода собственного дома.

— Очаровательная у нас подобралась компания, — наконец, очень тихо, почти шепотом произнесла Ариана.

И в её сорванном, засыпанном пылью голосе я внезапно услышал слабую, надломленную усмешку. Настоящую. Не вежливую насквозь фальшивую светскую маску, а искренний, истеричный, нервный смешок человека, который окончательно увидел всю бездонную глубину выгребной ямы, в которой оказался, и понял, что барахтаться уже поздно.

— Будет ещё лучше, — пообещала Сандра.

Я услышал шорох плотной ткани одежды о грунт. Размытое серое пятно её фигуры пошевелилось и тяжело легло на песок. Вытянулось во весь рост, раскинув руки в стороны, словно готовясь к распятию.

— Я никогда в жизни не делала этого сама. Намеренно, по своей воле. Обычно оно просто исподтишка бьёт меня по голове из-за угла. Без всякого спроса. Вышибает дух и оставляет валяться. Но сейчас мы идём в никуда. Зрение Марка возвращается слишком мучительно медленно, мы практически слепы. Наш запас прочности давно равен нулю. Нам нужно точно знать, что впереди. Если там бесконечная пустошь — мы просто не встанем с этого привала. Нет смысла рвать жилы.

— Стой! — я дёрнулся в её сторону, вытянув руку вперёд, но промахнулся, мои деревянные пальцы схватили лишь пыльный воздух из-за слепого пятна в самом центре зрения. — Ты не знаешь, как это работает! Ты не знаешь силы отдачи, когда вызываешь это сама! Тебя выжжет к чертям собачьим! Это как сунуть голову в раскаленную печь, чтобы проверить, горит ли там огонь!

— Я должна, — её тон не терпел никаких жалких возражений. Упрямство, твёрдое, холодное и монолитное, как могильная гранитная плита. — Марк, заткнись и не мешай. Ариана… слушай внимательно. Если я начну биться в судорогах, если изо рта пойдет пена — просто навались на меня и прижми к земле всем своим весом. Держи крепко. Чтобы я не сломала себе спину о камни.

— Сандра… — неуверенно, с дрожью в голосе начала Ариана, протянув к ней руку.

— Тихо! — как пастушьим кнутом отрезала Сандра.

Я уловил боковым зрением, как Сандра вытянулась на черном песке тугой, звенящей стрункой. Руки плотно прижаты вдоль туловища. Она начала дышать. Искусственно, жестко контролируемо.

Вдох. Глубокий, тягучий, как патока.

Выдох.

Медленнее.

Ещё медленнее.

Я сидел, вцепившись пальцами в холодный песок так, что под ногти забилась грязь, и слушал. Её дыхание становилось всё тише, все незаметнее. Паузы между вдохами опасно растягивались, как старые резиновые жгуты, готовые вот-вот лопнуть и хлестнуть по глазам.

Вдох.

Долгая, мучительная тишина.

Слабый, едва слышный шелестящий выдох.

Ещё более долгая, невыносимая тишина.

Я физически кожей ощущал, как окаменела сидящая слева от меня Ариана. Воздух вокруг нас, казалось, зазвенел от невыносимого напряжения. Как перед страшным ударом степной молнии, когда волосы на руках встают дыбом, а во рту появляется едкий привкус железа.

Грудь Сандры опустилась с последним выдохом.

И больше не поднялась.

Она перестала дышать. Совсем.

Я ждал первого удара ее сердца. Ждал судорожного, спасительного вдоха.

Ничего.

Прошла секунда.

Другая.

Я повернул голову вправо так сильно, что острая, колющая боль пронзила стянутые мышцы затылка. Её размытый серый силуэт лежал на черном песке абсолютно неподвижно. Как давно остывший труп. Ни малейшего движения грудной клетки. Ни малейшей дрожи ресниц. Мертвая кукла, брошенная кем-то в пыль.

— Она не дышит, — хрипло, сорванным, паническим шепотом произнес я, подаваясь вперёд всем корпусом. Мои руки затряслись от отчаянного желания схватить её за плечи и тряхнуть со всей дури, чтобы завести этот заглохший мотор, чтобы заставить ее легкие снова работать, качать этот проклятый пыльный воздух.

Тёплые, перепачканные пылью пальцы Арианы перехватили моё запястье в полете. Хватка была неожиданно железной для хрупкой аристократки. Ее ногти впились в мои сухожилия до синяков.

— Ждите, Марк, — её голос дрожал на высоких, истеричных нотах, но она держала меня намертво, не давая двинуться ни на дюйм. — Не сбивайте её. Вы убьете её, если выдернете сейчас из видения силой.

Время растянулось в липкую, бесконечную, мучительную нить. Я начал задыхаться сам. Мои собственные лёгкие словно забыли, как нужно работать, солидарно сократившись в груди тугим узлом. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка, какую только могли придумать эти проклятые области. Сидеть в слепой, густой темноте, не имея возможности ничем помочь, и слушать абсолютную, могильную тишину чужой остановки сердца.

В сиротском приюте я слишком часто видел малолетних мертвецов. Каждую зиму, когда не хватало угля, кто-нибудь из младших замерзал прямо в кровати, свернувшись калачиком под тонким, дырявым суконным одеялом. Утром они лежали на койках точно так же. Тихо, неестественно правильно и навсегда.

Я больше не мог этого выносить. К дьяволу ее видения, к дьяволу наше сомнительное будущее. Я должен её разбудить, иначе она навсегда останется там, в этой пустоте, бродя среди теней того, чего ещё нет.

Я с силой напряг руку, пытаясь вырваться из мертвой хватки Арианы, и тут тишину разорвал звук.

Резкий, страшный, утробный хрип. Судорожный вдох, похожий на крик человека с перерезанным горлом. Словно утопленник, пробывший под ледяной водой долгие минуты, внезапно прорвал спасительную поверхность и глотнул воздуха вместе с грязной пеной. Сандра рванулась вверх, сгибаясь пополам, резко садясь на песке.

Она страшно закашлялась. Сухо, надрывно, едва не выворачивая легкие наизнанку, хватая грязный воздух широко открытым ртом, как бьющаяся рыба, выброшенная на раскаленный берег.

Я нащупал её плечо обеими руками. Под жесткой курткой её била крупная, частая, неконтролируемая дрожь. Она тряслась так, словно через нее пропускали жуткий электрический разряд.

— Сандра! — крикнул я прямо в её серый силуэт. — Что?! Что ты видела там?! Говори!

Она продолжала кашлять, мотая головой из стороны в сторону, не в силах остановиться. Я сжал её плечо сильнее, до синяков впиваясь пальцами сквозь плотную ткань её одежды.

— Сандра! Ответь мне!

Она резко повернула лицо ко мне. В тусклом, сером мареве, мучительно медленно возвращающемся на периферию моего зрения, её бледное лицо казалось посмертной гипсовой маской, снятой с висельника. Рот был приоткрыт. Она не моргала. И она никак не реагировала на мой крик. Совсем. Ни вздрагивания, ни поворота головы на звук.

Она медленно, словно во сне, в вязком кошмаре, подняла дрожащую правую руку. Коснулась своего уха. Пальцы неуверенно обвели раковину. Затем посмотрела прямо на меня. Я знал, я всем телом чувствовал, что она предельно внимательно смотрит на мои губы, отслеживая их движение.

— Я ничего не слышу, — сказала она ровным, абсолютно безжизненным голосом, в котором не осталось ни человеческих интонаций, ни высоты, ни громкости. Это был голос глухого от рождения человека. Голос сломанного механизма, из которого вынули главную пружину. — Тишина. Абсолютная. Глухая. Как в могиле.

Я замер, как пригвожденный. Руки на ее плечах мгновенно онемели, словно отнялись. Ариана рядом со мной шумно, с влажным всхлипом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Это цена, — Сандра неотрывно читала по моим губам, хотя я не произнёс ни звука, просто приоткрыл рот в тупом, зверином ошеломлении. — Моя цена за намеренный вход. За то, что нагло взломала запертую дверь вместо того, чтобы ждать. Это пройдёт. Должно пройти. Когда отпустит — не знаю. Может, скоро, может, нет. Но пока… пока я глухая, как придорожный камень. Марк.

Она вцепилась в мою руку так, что её короткие, обломанные ногти пробили жесткую ткань куртки и впились мне в кожу до крови.

— Пока я глухая, ты — мои уши. Понял меня? Кивни, если понял.

Я медленно, очень отчетливо кивнул головой. Вверх. Вниз. Чтобы она точно увидела это движение сквозь свою и мою серую пелену.

Слепой, ни на что не годный проводник и абсолютно глухая пророчица. И до смерти истощенная аристократка в придачу. Воистину, отличная пара для неспешных вечерних прогулок по преисподней. Можно открывать бродячий цирк уродов. Мы бы собирали аншлаги в любом портовом кабаке, рассказывая небылицы.

Она наконец отпустила мою кровоточащую руку, тяжело, со свистом вздохнула и бессильно привалилась спиной к моему правому плечу. Вся её былая армейская жесткость, вся её солдатская выправка испарилась, как утренний туман над болотом. Я чувствовал спиной, как её сердце бьётся частыми, мелкими, паническими ударами — как пойманная в силок мелкая птаха, предчувствующая скорую смерть от ножа охотника.

Мы сидели на песке, тесно, до боли прижавшись друг к другу. Три отбракованных, никому не нужных куска человечества, которые по всем законам вероятности должны были сдохнуть в придорожной канаве еще вчера.

Секрет Сандры, мой уродливый секрет — всё это вязало нас теперь крепче любого армейского устава, прочнее любого гильдейского договора, написанного на крови. Это был абсолютный анти-Эрик. Правильный, выслуживающийся ублюдок Эрик бы немедленно, с чувством блестяще выполненного долга доложил обо всем по форме своему начальству. Эрик бы сдал нас всех в карантин при первой же возможности, не моргнув глазом, просто потому, что так строго положено по параграфу писаной инструкции. Потому что порядок, чистые сапоги и устав для таких всегда важнее живых людей.

Но мы были не Эрик. У нас не было никаких инструкций и приказов. У нас была только эта бесконечная, мертвая степь, наш пятнадцатый привал и пустая железная фляга, бесполезно валяющаяся в пыли.

— Я не видела никакого чёрного песка, — вдруг совершенно спокойно, с ровной, чеканной, ледяной дикцией старой дворянской школы, произнесла Ариана. Она смотрела прямо перед собой в темноту, сложив руки на коленях. — И я понятия не имею, о какой тьме вы сейчас говорили, Марк. Моё зрение, вероятно, совсем подвело меня из-за крайнего переутомления. Бывает.

Я скосил на неё глаза до режущей боли в висках. Её профиль был страшно размыт, серое пятно на черном фоне, но я мог поклясться собственной жалкой душой, что уголок её сухих, потрескавшихся губ дрогнул в легкой, почти незаметной улыбке.

Я перевёл взгляд на Сандру. Повернул голову так, чтобы она четко видела моё лицо в серой мути, и, намеренно медленно, преувеличенно четко артикулируя губами каждое слово, произнёс:

— А она… ничего… не слышала… про твои… видения.

Сандра прищурилась, до боли в глазах впиваясь взглядом в мой рот сквозь серую, грязную муть, и коротко, резко кивнула. Мы поняли друг друга без единого произнесённого вслух слова.

— А я, — добавил я в пустоту, тяжело глядя на вмятую железную флягу, жалко валяющуюся в пыли прямо у наших грязных сапог, — я вообще всегда был плох в арифметике. Я в упор не помню, сколько глотков там на самом деле было. Три? Пять? Ни одного? Память отшибло напрочь.

Клятва трио. Не видела, не слышала, не считал. Это соглашение не было красиво оформлено на хрустящей гербовой бумаге с золотыми вензелями, не было торжественно скреплено кровью из порезанных ладоней или тяжелыми сургучными печатями государственного нотариуса. Но это был бетонный, несокрушимый монолит, на который теперь, шатаясь от смертельной усталости, намертво опирались все наши жалкие жизни.

Я сидел на холодном песке и отчётливо чувствовал странную, давящую, почти физическую тяжесть в самом центре груди. И это была вовсе не моя прикормленная, ручная тьма, которая сейчас послушно спала, свернувшись тугим клубком. Это было нечто куда более новое. И куда более опасное, чем любая голодная тварь областей.

Всю свою осознанную жизнь я был один. В вонючем сиротском приюте, где каждый черствый кусок хлеба нужно было с боем выгрызать зубами у старших, а спать — вполуха, чтобы не задушили во сне. В казённом, безжалостном училище, где любая показанная слабина автоматически означала, что тебя до полусмерти забьют в дальней умывальне сапогами. В тесных, пропахших кислым потом эшелонах, везущих нас, как безымянный скот, прямо на убой. Я выжил исключительно потому, что всегда был идеально замкнутой системой. Я никого не пускал внутрь своей головы и ни к кому, никогда не привязывался. Если бы я по-глупому сдох на любой из своих прежних вылазок, этот поганый мир стал бы легче ровно на сто семьдесят фунтов дешёвого мяса с костями, и только. Никто бы не заплакал на моей безымянной могиле, никто бы от этого не пострадал. Мир бы даже не почесался.

Но сейчас, остро чувствуя напряжённую спину внезапно оглохшей Сандры у своего правого плеча и слыша судорожное, неровное дыхание измученной до предела Арианы слева, я с леденящим ужасом понял, что моя безупречная замкнутая система дала фатальный сбой. Впервые в моей никчёмной жизни мне стало что терять, кроме собственной прожжённой шкуры. Если я сейчас по глупости оступлюсь, если моя спрятанная тьма вдруг вырвется из-под шаткого контроля, или я сделаю один-единственный неверный шаг своими полуслепыми глазами — я неизбежно утяну этих девчонок за собой на самое дно. Они теперь полностью зависели от меня. А я, к своему глубочайшему ужасу, зависел от них.

Этот новый, непривычный груз ответственности был во сто крат тяжелее любой физической ноши. Он придавливал меня к чёрной земле, ломая плечи, но одновременно вливал в кровь странную, злую, почти первобытную силу. Я просто не мог позволить себе сдохнуть здесь. Мне больше не давали на это никакого права.

Я уже открыл рот, чтобы хрипло скомандовать им подниматься, когда всё вокруг нас внезапно и страшно изменилось.

* * *

За все четырнадцать наших предыдущих, изматывающих привалов, за все долгие, бесконечные часы нашего глухого хода по этой проклятой степи, здесь не шевельнулась ни одна песчинка. Ни малейшего дуновения, ни легкого сквозняка. Это был абсолютно мёртвый, статичный, застывший в своей чёрной меланхолии мир, похожий на пыльный, забытый чулан.

Но сейчас что-то с яростной силой хлестнуло меня по левой щеке.

Я болезненно дёрнулся. Это была не хлёсткая женская пощёчина. Это была увесистая горсть крупного, жёсткого, как битое стекло, песка.

Ещё один хлёсткий удар — по плечу. Мелкие песчинки густо забарабанили по плотной ткани куртки, как злая, частая свинцовая дробь. Температура воздуха ни на градус не упала, но само давление резко, скачкообразно изменилось, туго заложив мне уши так, что в голове противно зазвенело.

— Поднимайтесь! — рявкнул я, вскакивая на ноющие ноги и грубым рывком таща за собой дезориентированную Сандру. Ариана уже была на ногах, тревожно вглядываясь в накатывающую темноту.

Я резко повернул голову, до рези в глазных мышцах напрягая своё медленно возвращающееся зрение, отчаянно пытаясь рассмотреть линию горизонта сквозь мутную, серую пелену.

Там, где ещё минуту назад была ровная, абсолютно неподвижная, мёртвая линия чёрного песка, теперь творилось форменное безумие. Небо и земля страшно слились воедино. На нас, стремительно набирая скорость, неотвратимо надвигалась сплошная, плотная, непроницаемая стена ревущего мрака. Она жадно сожрала весь горизонт и тянулась высоко вверх, насколько только хватало моих полуслепых глаз.

Первый настоящий ветер Песков. Начиналась смертельная буря. И бежать нам было совершенно некуда.

— В укрытие! — проорал я во всё горло, дико озираясь по сторонам в отчаянных поисках хоть какой-то спасительной защиты на этой гладкой, как вылизанный бильярдный стол, черной пустоши. И тут же мысленно обматерил сам себя последними словами. А, точно. Я же, чёрт возьми, почти слепой.

Тяжёлый, вибрирующий гул стремительно нарастал, жадно заполняя собой абсолютно всё пространство вокруг. Это не был обычный, привычный свист земного ветра в печной трубе — это был тяжелый, низкий, утробный рев гигантской турбины, перемалывающей сами небеса в труху. Черный песок под нашими дрожащими подошвами мелко, противно завибрировал, словно сама земля предупреждала нас: уходите, глупцы, сейчас здесь будет бойня. Но уходить нам было некуда.

— Сюда! — Сандра дернула меня за рукав куртки с такой неистовой силой, что жалобно затрещала старая ткань по шву. Моя слепота в этой критической ситуации делала меня дёрганым, неповоротливым и бесконечно уязвимым. Я растерянно замотал головой, в нарастающем грохоте не понимая, откуда именно исходит её крик, ведь она не слышала собственного голоса.

— Там полный конец света, в который мы сейчас попадем, если неминуемо не спрячемся! — рявкнула Ариана, надрывая связки, пытаясь перекрыть нарастающий шум бури. Она с неожиданной силой потянула меня вниз за пояс, заставляя неловко скатиться в какую-то узкую, едва приметную земляную ложбинку, которую я бы в жизни не заметил. — На дно, живо! Прижмитесь друг к другу, иначе нас просто сдует к чертовой матери!

Мы нелепо, кубарем рухнули в неглубокую щель, изо всех сил вжимаясь в жесткий, неприветливый грунт. Наша отчаявшаяся троица плотно сбилась в тесную, жалкую кучу, инстинктивно пытаясь защититься телами друг друга, сплетаясь в один большой, дрожащий комок нервов и плоти. Я отчаянно натянул высокий воротник куртки на самую голову, пряча нос и рот от неминуемого удушья, и плотно прижался щекой к вибрирующей земле.

Сперва до нас дошёл только запах. Резкий, обжигающе сухой аромат грозы, гари и раскаленного докрасна камня, от которого в горле моментально и болезненно пересохло, будто я сдуру глотнул битой стеклянной ваты. Волосы на моём затылке буквально встали дыбом от жуткого напряжения, густо разлитого в самом воздухе.

А затем по нам ударил сам ветер.

Это не было просто очень сильным порывом. Это был полноценный, сокрушительный физический удар невидимой гигантской кувалдой. Нас безжалостно впечатало в черную поверхность с такой чудовищной силой, что из лёгких разом, с хрипом вышибло весь остаток воздуха. Я судорожно, как выброшенная рыба, открыл рот, пытаясь сделать хоть один вдох, и тут же мучительно подавился летящим плотным абразивом. Острые, как микроскопические бритвы, крупицы песка начали безжалостно сечь любую открытую кожу. Затылок, беззащитную шею, кисти стиснутых рук — буря безошибочно находила малейшие щели в нашей одежде, оставляя после себя сотни саднящих, кровоточащих микроцарапин. Боль была острой и жгучей, словно нас щедро окатили крутым кипятком пополам с толчёным стеклом.

— Закройте лица! Дышите только через ткань! — попытался изо всех сил заорать я, но звук жалко умер, даже не успев сорваться с моих разбитых губ. Стена ревущего, первобытного мрака мгновенно сожрала мой голос, даже не поперхнувшись им.

Меня с головой накрыла липкая, животная паника, щедро подогреваемая кромешной темнотой и беспомощностью. Лишенный зрения, оглушенный этим воющим, сводящим с ума грохотом, я совершенно потерял ориентацию в пространстве. Моему воспалённому мозгу казалось, что нужно срочно бежать, спасаться, и я в полубреду попытался приподняться на четвереньки, нелепо и жалко отмахиваясь свободной рукой от секущего плотного ветра.

— Лежи, идиот! — Сандра навалилась на меня сверху всем своим небольшим весом, грубо, жестко вдавливая мои плечи обратно в спасительный черный песок. Если этот адский ураган подхватит меня сейчас, они меня больше никогда не найдут на этих бескрайних пустошах.

Остатки моей серой зрительной мути окончательно поглотило абсолютно непроницаемое, беспросветное, гудящее ничто. Мы оказались заперты внутри гигантской, безжалостной мельницы, до самого верха засыпанной крупнозернистой наждачкой. Каждую секунду в мою ссутуленную спину врезались всё новые и новые пригоршни песка, физически ощущаясь как прямые удары тяжелой, злой картечи. Я всем телом чувствовал, как чудовищная, слепая сила пытается оторвать меня от земли, выковырять из ложбинки, как улитку из раковины, и перевернуть на спину. Пришлось широко растопырить локти и буквально, по-животному вгрызаться пальцами в твердый грунт, до крови ломая ногти.

Дышать приходилось короткими, рваными, болезненными глотками, отчаянно фильтруя скудный воздух через грязный рукав куртки, но чертов въедливый песок все равно предательски скрипел на зубах. Он медленно оседал в легких тяжелой, удушливой, горячей массой, заставляя грудь нестерпимо гореть изнутри. Сухой кашель раздирал горло в клочья, но кашлять было категорически нельзя — каждый новый вздох приносил в лёгкие лишь новую порцию убийственной пыли.

Боль и первобытный страх — отличное горючее для драки, но сейчас они лишь стремительно высасывали из нас жалкие остатки энергии. «Только бы нас тут не похоронило заживо под барханом, — промелькнула паническая, липкая, как холодный пот, мысль, пока я изо всех сил цеплялся за девчонок. — Лопаты у нас, мать ее, нет, а голыми руками мы тут хрен откопаемся. Будем лежать тут вечно, как три ископаемых придурка, пока нас не отроет какая-нибудь проходящая мимо тварь».

Стихия выла на тысячу разных голосов. И в этом бесконечном, леденящем душу завывании мне вдруг отчетливо почудились злые, издевательские нотки. Пески устроили нам свою собственную внеплановую проверку на выживаемость, и пока что мы, откровенно говоря, с треском ее проваливали. Нам оставалось только терпеть, изо всех сил вжимаясь в дно этой жалкой спасительной щели, и слепо надеяться, что этот ревущий, всепоглощающий мрак однажды закончится прежде, чем у нас откажут легкие.