— Здесь, — сказала темнота голосом Сандры. И вдохнула перед словом.

Сандра спала у моего колена. Её настоящий вдох я слышал отдельно — короче, чуть с присвистом, своё, живое. Тепло её острого плеча грело мне бедро через грубую ткань штанов, и это тепло было единственным, что вообще оставалось от нормального мира в этом чёртовом месте. А то, чужое «здесь», пришло слева, шагов с тридцати, оттуда, где не лежал никто. Оттуда, где дышала только бескрайняя степь области, полная чёрного песка и терпеливой смерти.

Два «здесь» в одну ночь, одним голосом. Первое, настоящее, спало у моего колена, свернувшись клубком на остывающем камне, и видело свои слепые сны. Второе сидело в темноте, за невидимой чертой нашего скудного привала, и дышало чужим разорванным горлом. Идеальная кража. Я бы даже оценил изящество работы, если бы это не означало, что нас сейчас будут жрать.

Рот у меня пересох до состояния старой жести. Язык казался куском сухой кожи, скребущим по нёбу. Я перевёл копьё из-под локтя в левую руку, медленно, по волоску, чтобы древко не скрипнуло о куртку, без единого лишнего звука. В сломанных рёбрах тут же кольнуло белым и острым, дыхание перехватило. Трещина в кости очень не любила, когда я напрягаюсь, а я весь подобрался — сжался в тугую пружину перед рывком. Рывком, которого не будет, потому что в этой слепой темноте прыгать некуда, а нападать не на кого.

Правило четвёртое — «доверяй оклику» — только что сдохло в конвульсиях. Очень вежливо и тихо. В моё дежурство, у моего собственного колена, родным голосом моей напарницы. Великолепно. Просто великолепно. Области всегда умели находить новые способы доказать тебе, что ты полный кретин, но сегодня ночью они превзошли сами себя.

Я растолкал Сандру. Не окликнул, не дёрнул — дважды сжал ей плечо, жёстко, до синяка. Нашим, старым приютским сигналом, который означал: «проснись, молчи и жди удара». Она проснулась сразу и абсолютно беззвучно. У слепых сон тоньше, чем у нас, зрячих дураков, они не тратят время на то, чтобы проморгаться. Её ладонь, сухая и холодная, безошибочно нашла в темноте моё запястье, легла на жилу. Тонкие пальцы сжались мёртвой хваткой.

— Не ты сейчас сказала «здесь», — выдохнул я ей прямо в ухо, едва шевеля губами. Сухой воздух царапал горло на каждом слове, как наждачная бумага. — Левее. Тридцать шагов. Там кто-то сидит.

Она перестала дышать. Просто обрубила вдох на половине. Слушала степь. Я тоже слушал, но для меня там была только сплошная тяжёлая вата мрака, изредка прошиваемая сухим, мёртвым ветром. Этот ветер нёс с собой мелкую колкую пыль, которая забивалась в нос и резала глаза.

— Я молчала, — сказала она ровно, не дрогнув ни одной жилкой на лице. Её шёпот был как шелест осыпающегося песка. — Марк, я спала и молчала. Это не я.

— Знаю. — Я и правда знал. Её кровь билась ровно под моими пальцами, моё колено чувствовало её тепло. Хуже было то, что знал и тот, кто звал из темноты. Тот, кто сидел там и ждал, пока мы купимся на приманку. — Оно дышит, Сандра. Оно, чтоб его, вдыхает перед словом. Выдаёт твоё «здесь», с твоим точным вдохом. До последней ноты твоим.

Долгая, вязкая пауза. Темнота словно навалилась на плечи каменной плитой, выдавливая остатки воздуха из лёгких. В этом мраке я не видел её лица, и, честно говоря, хорошо, что не видел. Мне вполне хватало того, как каменно напряглась её спина под курткой, как окаменели её плечи.

— Они слушали меня весь отход, — сказала она наконец. Без слёз, без оправданий, просто взвешивая то, что мы поняли, на невидимых весах. Голос сухой, пустой, словно выжженный изнутри. — Я ставила это слово. С вдохом. Каждый раз, когда мы шли через туман и теряли друг друга. Чтобы вы знали, что я иду, что живая. Я их и научила. Сама отдала.

— Ты дала им слово. И только. — Винить тут было совершенно некого, а она уже начала грызть себя изнутри, я слышал это по едва уловимому надрыву в её дыхании. — Брось. Они и так берут всё, что не прибито гвоздями. Молчала бы — взяли бы что другое. Твой шаг. Твой кашель. Лязг пряжки. В этом месте утаить ничего нельзя, оно вытягивает из тебя жизнь по капле.

Я осторожно потянулся свободной рукой вправо, нащупал в темноте плечо Арианы и тронул дважды. Она проснулась иначе — с коротким, жадным вдохом испуганного человека. Живым вдохом. И мне на жалкую долю удара сердца полегчало от одного этого звука, от того, что рядом со мной дышит живой человек, хотя я только что на собственной шкуре выучил, какую смертельную цену этот звук имеет в Песках. Пальцы Арианы сразу метнулись к груди, легли на узелок её куртки, туда, где она прятала свой огонь. Не зажгла свет. Значит, соображала. Паника отменяется, работаем с тем дерьмом, которое нам сдали.

— Сколько их? — спросил я Сандру, касаясь её локтя. — По воздуху. По песку.

Очередная пауза. Она считала. Слепая девчонка сидела на промёрзлой земле, слушала великую пустоту, которая готовилась нас сожрать, и хладнокровно разбирала эту пустоту по частям.

— Восемь, — сказала Ариана раньше Сандры. У светоносной из старых домов чутьё работало иначе, она ловила то, что не улавливал слух слепой, чувствуя их присутствие как липкую паутину на лице. — Было семь вечером, когда мы встали на привал. Одна новая, справа. Пришла совсем недавно.

Восемь. Я мысленно выругался, длинно, забористо и грязно. За ночь, пока мы спали по очереди, пока берегли жалкие крохи тепла и прятали лица от ледяного ветра, степь привела к нам ещё одну тварь. Привела на наши обронённые голоса, на звон стали о камень, на запах пота, застарелой крови и свежего страха. На сладкий запах живого мяса. Они не спешили. Они вообще никогда не спешат, им некуда опаздывать, в их распоряжении вся вечность этой области. Сели вокруг ровным плотным кольцом, дождались, пока мы окончательно вымотаемся, и тихо прибавили к этому кольцу оцепления ещё пару жёлтых глаз.

— Здесь, — снова сказала темнота. Опять слева, но на этот раз гораздо ближе. Шагов двадцать. Голос Сандры звучал пугающе безупречно, в нём была та же самая глухая усталость, что и у настоящей Сандры.

И, выдержав паузу — такую же, какую делали мы сами там, в долине, — степь добавила другим, более низким голосом:

— Иду.

Я дёрнулся так, что треснувшие рёбра едва не пробили мне лёгкое изнутри. Боль полыхнула белыми слепящими искрами. Это был мой собственный голос. Моё хриплое, севшее от жажды, злое «иду» — то самое, которым я покорно отзывался Сандре в кромешной темноте на её зов. Наша старая надёжная связка: она зовёт вслепую, щупая дорогу, я отвечаю, подтверждая, что не отстал, оба знают, что живы, и мы шагаем дальше во мрак. Степь подобрала и его тоже. Слизала с чёрного песка, как драгоценную пролитую воду.

Теперь у этой чёртовой пустоты была вся наша перекличка от начала и до конца, обе половины, и его, и её. Твари могли разыграть нас перед нами же — сколько угодно раз, до полного сумасшествия, любым из двух голосов, с паузами ровно там, где мы сами их ставили. Идеальное кукольное представление. Жаль, зрителей вот-вот сожрут.

— Это ты говорил, — сказала Ариана. Утвердительно. От её шёпота веяло холодом склепа.

— Я. Сегодня ночью. Когда мы спускались в котловину и чёртов ветер глушил шаги.

— Больше не говори. Ничего.

— Поздно. — Я вглядывался в непроницаемую темноту, туда, где вспыхивали и гасли, как болотные гнилушки, тусклые жёлтые точки. Без спешки. Без суеты. — Они уже всё взяли. Берут всё, что мы скажем вслух, любую брошенную кость. Сказал один раз — и оно вернётся к тебе из темноты их зубастой пастью. Мы их сами кормим. Каждым словом. Каждым вдохом.

Я сжал свободную ладонь, покоящуюся на земле, и услышал, как под кожей неприятно хрустнули острые крупинки чёрного песка. Глухая, бессильная злость поднималась от живота к пересохшему горлу, горячая, вязкая и абсолютно бесполезная.

И тут мы упёрлись в глухую стену. Вдох уже не был паролем: они выучили вдох, украли его. Слово тоже пропало: «здесь» и «иду» стали общим достоянием, их уже нельзя было использовать, чтобы позвать своих. Голос вообще не годился как примета. Они носили наши голоса легко и свободно, как мы носим чужие куртки с чужого плеча. Чем теперь, в этом мраке, отличить живого напарника от пустого места, которое говорит твоим хрипом, дышит твоим надорванным лёгким и зовёт тебя словом, которое ты сам имел глупость обронить час назад?

Я начал лихорадочно перебирать в уме всё, что мы успели про них понять. Только то, что я видел сам. Держат дистанцию ровно, как по натянутой верёвке. Помнят до дюйма, докуда бьёт живой свет Арианы, и не суются за эту грань, предпочитая сидеть во мраке. Ждут куда терпеливее нас — у них впереди целая вечность безвременья, а у нас только пересохшие наполовину фляги и пара дней до того, как ноги окончательно откажут. Носят чужие голоса — слово в слово, с той же болью, с той же слабой надеждой.

Стоп. Слово в слово.

В голове что-то звонко щёлкнуло. Они носят то, что слышали. Только то, что слышали своими ушами, и только целиком, целым куском. Тот голос-ловушка в целине, на который мы едва не купились днём, кричал «здесь люди» одной и той же надтреснутой интонацией, ломаясь на одном и том же слоге. Он кричал так потому, что вырвал этот предсмертный вопль однажды у кого-то живого, аристократа или простолюдина, и с тех пор повторял его по кругу, как сломанную музыкальную шкатулку, ничего не прибавив и не убавив. Они не сочиняли. Они не отвечали на прямые вопросы. Они не составляли новые речи. Мёртвая вещь не скажет того, чего при ней никогда не говорили. У неё нет ума, чтобы связать слова воедино. Только эхо. Глупое, жадное, звериное эхо.

Я решил проверить эту догадку. Эта проверка стоила мне ещё одного слова, ещё одного куска моей личной жизни, отданного на съедение степи, но платить было нужно. В областях за любое знание платят плотью или душой, и лучше расплатиться словом, чем кишками на песке.

— Лоден, — сказал я негромко в темноту перед собой. Просто одно короткое слово.

Имя моего приюта. Слово, которого здесь, на чёрном песке, не звучало ни единого разу — ни от меня, ни от Сандры, вообще никогда за всю долгую дорогу от самых врат. Сказал — и стал считать нечастые сполохи бледных зарниц над мёртвым горизонтом.

Одна вспышка. Вторая. Степь его не вернула. Ни на третьей зарнице, ни на седьмой. «Здесь» приходило исправно, раз за разом, упрямо стучась в уши, издеваясь. «Иду» отзывалось следом — наше, вчерашнее, уже выученное до тошнотворного блеска. А свежее, новое слово ухнуло в темноту, как тяжёлый камень в чёрную стоячую воду, и легло там на дно. Они его взяли — я это чувствовал кожей, знал точно по тому, как качнулись жёлтые глаза во мраке, как замерли их хищные тени. Но вернуть это слово прямо сейчас они не могли: им требовалось время, чтобы переварить его, чтобы их мёртвые глотки научились складывать этот новый звук. «Здесь» они взяли днём, отдали нам только ночью. Мой «Лоден» они отдадут завтра.

Где-то за моей спиной, в бездонной темноте, лежал теперь мой приют. Я подарил им его. Место, где я вырос, ел пустую баланду, дрался до кровавых соплей за кусок дырявого одеяла. Название, которое я ненавидел всем нутром, с его вечным запахом гнилой капусты, мокрой овечьей шерсти и едкого щелока, с его ледяными каменными полами по утрам, от которых ломило ступни. Место, которое всё равно было моим, потому что ничего другого у меня в этой жизни не было.

Нам, сиротам, не давали фамилий. Сирота с фамилией — это всегда чья-то претензия на наследство, на чью-то память, на кусок земли в реальности. Нам давали только имя приюта в качестве довеска к кличке, чтобы отличать одного нищего Марка от другого такого же. Лоден — дом паршивый, так себе старт для карьеры сновидца, ублюдочное место, зато своё собственное. И завтра это имя произнесёт пустое зубастое место, сидящее в темноте, и, скорее всего, моим же хриплым, простуженным голосом.

Я скормил этим тварям единственное своё имя. Отдал кусок своего прошлого за тактику. Сделка стоила того, несомненно, но во рту после этого остался едкий привкус старой ржавой жести и чего-то такого горького, от чего хотелось выть на эти бледные мёртвые звёзды.

Я непроизвольно провёл языком по треснувшей нижней губе и сразу пожалел об этом: на губе оказалась соль, скрипучий песок и свежая, запекшаяся коркой кровь. Отличная плата за умную проверку. В самом Лодене за такую дерьмовую сделку с неизвестным мне бы ещё и по затылку тяжёлой палкой добавили надзиратели, чтобы в следующий раз думалось быстрее.

— Зачем ты это сделал? — тяжело спросила Ариана за спиной. Голос у неё всё-таки дрогнул, совсем чуть-чуть, на одном слове, но в этой мёртвой тишине это прозвучало как выстрел в упор. — Ты же сам минуту назад сказал. Каждое слово отдаём. Мы их кормим. Зачем ты дал им ещё?

— Чтобы знать наверняка. Теперь я знаю. — Во рту было сухо и горько, язык неповоротливо ворочался, как деревянный кляп. — Они берут всё. Но возвращают не сразу. Им нужно переварить, привыкнуть к форме звука, обкатать его на клыках. И главное — они не умеют сказать того, чего ещё не взяли. Они не могут придумать ответ, Ариана. У них нет мозгов для беседы. Они просто зеркало.

Я повернул голову туда, где невидимо дышала Сандра, сливаясь с темнотой.

— А теперь слушайте меня внимательно. Обе молчите. Слова больше не роняем на землю. Что бы оно там ни говорило нашими голосами из темноты. Хоть плакать будет, хоть умолять, хоть звать на помощь. Молчите и не отвечайте. Если кто-то зовёт и вы не видите кто — это не я.

Зарница мигнула где-то далеко за невидимым горизонтом и погасла. На короткую, рваную щель времени мир стал резким, безжалостно чёрно-белым: чёрный как сажа песок, серые глубокие тени в ямах, восемь жёлтых точек по идеальной дуге, словно выверенных циркулем, и снова ничего. Слепота сомкнулась.

— Здесь, — опять позвало слева голосом Сандры, с её характерным выдохом перед первой буквой. — Иду, — покорно отозвалось дальше моим, хриплым, злым и уверенным.

Они играли с нами в кошки-мышки. Ловили нас в темноте на наживку из нас самих, забрасывали удочки двумя нашими родными голосами, и могли так развлекаться хоть до конца времён. Но ни одна из тварей не сказала ничего нового. Ни одна не ответила на мой «Лоден». Степь умела звать только тем, что подслушала, и была совершенно бессильна произнести то, чего не слышала.

— Поняла, — беззвучно выдохнула Сандра, её губы едва коснулись моего плеча в темноте. Она всегда понимала суть вещей с полуслова. Ей не нужно было разжёвывать тактику. — Живой ответит на новое слово. Мёртвое — только повторит старое, заученное.

— Правило пятое. Свежее, только из печи, горячее. — Голос у меня окончательно сел от сухости, превратившись в сиплый шёпот. — Мёртвое носит только старое. Хочешь узнать, кто перед тобой, живой напарник или тварь — спроси о новом. То, чего точно не было вчера.

— Михель бы обязательно запомнил это правило, — тихо сказала Сандра, и в её шёпоте скользнула бледная тень улыбки. Ироничной, горькой улыбки выжившего. — Такие короткие штуки очень удобно держать в голове, когда бежишь, чтобы не сойти с ума.

— Да. Только за это удобство мы опять заплатили драгоценным сном. Третий раз за двое суток мы не спим.

— Они все дорогие, твои правила, Марк. Дешёвых тут не выдают, не та лавка. — Она нашла в темноте мою свободную левую руку, стиснула её ледяными, мозолистыми пальцами. Хватка у неё была железная, крепкая, уверенная. — Зато они пока работают. И мы пока дышим.

* * *

Ждать спасительного рассвета не было ни малейшего смысла: в этой области вообще не светает. Здесь всегда царит ночь, всегда под ногами скрипит чёрный песок, и всегда кто-то голодный дышит тебе в затылок. И пересидеть их на месте мы тоже не могли — они умели ждать гораздо дольше, чем у нас держалась вода в помятых походных флягах.

Я отстегнул флягу от ремня. Металл глухо звякнул, но теперь это уже не имело значения, мы и так светились для них, как фонари на площади. Вес фляги совершенно не радовал. Я отмерил по два глотка перед выходом — каждому. Строго по два. Первый глоток — чтобы смочить потрескавшееся горло, смыть песок с зубов, просто чтобы снова иметь возможность глотать. Второй глоток — чтобы проглотить и дать телу обманчивое чувство влаги, пустить каплю жизни по пересохшим жилам. Норма была четыре глотка. Норма была тогда, когда фляга была полнее, и когда мы ещё наивно надеялись найти выход к вратам быстро и без потерь. Шесть жалких глотков осталось на троих после этого роскошного завтрака смертников. Шесть глотков тёплой, отдающей ржавым железом воды и девять пар жёлтых глаз вокруг — вот и вся наша убогая арифметика на это бесконечное «утро». Больше считать было нечего.

Девятой в этой стае стала та самая тварь, что пришла на третьей вспышке зарницы. И вела она себя совершенно иначе. Держалась отдельно от ровного, дисциплинированного строя, словно изгой или молодой щенок, которому не терпится вцепиться в горло.

Восемь старых тварей сидели по дуге идеально ровно, выдерживая свою сотню шагов, и не лезли ближе, словно привязанные невидимыми прочными нитями к колышкам. Девятая же постоянно подавалась вперёд, нарушая границу. На каждой новой короткой вспышке я ловил её тёмный силуэт отдельно от прочих. Она стояла шагах в семидесяти, нагло ломая линейку, и глаз не прикрывала. Остальные гасили свои жёлтые точки по очереди, умно, с расчётом, чтобы сбить мне счёт и заставить нервничать; эта горела в открытую, двумя немигающими жёлтыми фонарями, и держала их нацеленными прямо на нас, как стволы ружей.

Голодная, прикинул я, вытирая мокрые губы тыльной стороной грязной ладони. Молодая и дурная. Пришла на чужой зов последней, к самому шапочному разбору, когда мясо уже поделено, и теперь боялась, что старшие сожрут всё сладкое, а ей не достанется ничего, кроме сухих берцовых костей и кусков рваной куртки.

И мне это поведение не понравилось больше всего остального. Терпеливого врага я за эти бесконечные два дня уже выучил наизусть. Я знал его размеренный ритм. Знал, как он ставит бесшумные лапы, как ждёт, как трусливо отступает от живого света, соблюдая свои жуткие законы. А вот молодого, голодного врага я не знал. Голод ломает все правила, даже звериные. Голод заставляет совершать смертельные ошибки, прыгать раньше времени на верную смерть. И если она не выдержит и прыгнет, остальные восемь не останутся сидеть на месте зрителями. Они рванут за ней следом из первобытного стадного инстинкта, чтобы не упустить свою долю. И тогда нас просто сметут, растопчут в кровавую кашу.

— Дальше будет камень, — вдруг сказала Сандра на ходу. Она шла первой, чуть впереди моего правого плеча, её рука привычно и легко лежала на моём локте. — Слышу. Шаг по-другому отдаёт. Глуше и твёрже. Каменная гряда впереди. Воздух меняется, Марк, он бьётся о скалу.

— Далеко? — Я перехватил копьё поудобнее, пальцы свело болезненной судорогой от вечного напряжения.

— Не знаю. Близко. Шагов двести, может, все триста. — Короткая пауза, она вслушивалась в эхо от наших шагов, отражающееся от невидимой преграды, читая мир кожей. — Идёт под уклон вниз, потом резко забирает вверх. Каменная волна, Марк. Сплошной массив.

Камень — это хорошо и плохо одновременно. Камень — это долгожданная возможность прижаться спиной к надёжной стене, чтобы не получить клыки в затылок. На нём они не смогут легко выкопать яму под нашими ногами, на нём не остаётся видимых следов. И, может быть, там, на грубом, неровном камне скалы, они собьются с той своей идеально выверенной линейки, по которой привыкли кружить по ровному песку. Я прикинул этот расклад в долю короткого вдоха. Иначе оставалось торчать на песке в открытом поле и быть порванными на куски, когда у девятой окончательно сорвёт тормоза и она кинется. Выбирать не приходилось.

— Идём к нему, — сказал я, стараясь говорить так тихо, чтобы слышали только свои девчонки, одними губами. — Ускоряемся. Скоро будем там. Не растягиваться, держать строй плотно, плечо к плечу.

Но дуга во мраке всё равно это услышала. Они уловили не сами слова, разумеется, а само наше внезапное движение: сменился ритм ходьбы, мы прибавили шаг, песок под сапогами захрустел чаще и резче, и они мгновенно, как единая текучая волна, прибавили следом. Левые твари забрали фланг значительно быстрее, правые потекли в обход, на угол, грамотно беря нас в широкие, неотвратимые клещи. Я видел это сотни раз в собачьих стаях на пустырях за приютом, когда они загоняли крыс или слабых, хромых щенков. Они всегда так делали перед тем, как замкнуть смертельное кольцо спереди и сесть глухим заслоном на твоей дороге. Загнать добычу, отрезать путь и остановить, чтобы потом рвать жилы. Только теперь наша дорога вела к спасительной скалистой гряде, и я очень, очень не хотел, чтобы этот живой зубастый заслон лёг между нами и крутым подъёмом на камень.

Вышла гонка. Простая, тупая, звериная гонка на выживание, как в те самые паршивые дни в Лодене, когда злые старшие гнали нас по тёмным коридорам: кто первый добежит до спасительной стенки и прижмётся к ней спиной, того не зажмут в углу и не забьют до крови ради глупой забавы. Мы изо всех сил рвались к гряде, стирая ноги в кровь. Они бесшумно текли наперерез чёрными, текучими тенями, скользя над песком, чтобы встать живым забором раньше, чем мы коснёмся первого камня.

— Темп! — скомандовал я сквозь стиснутые зубы. — Держим! Сандра ведёт, я держу её за плечо, Ариана меня за ремень. Не отставать! Сандра, сколько до подъёма? Не ври только ради успокоения.

— Шагов сто. — Она прибавила скорость, насколько вообще смела бежать абсолютно слепая по незнакомой, изобилующей скрытыми ямами мёртвой земле. Её дыхание участилось, переходя в свист, грудь тяжело вздымалась. — Может, меньше. Земля уже уходит круто вниз.

Сто шагов. Это много. В темноте — это чудовищно много. Левая тройка тварей шла уже почти вровень с нами, параллельным курсом по флангу, и двигалась заметно быстрее, без усилий пожирая расстояние. Я отчаянно считал их глаза на каждой короткой вспышке бледной зарницы — девять, девять, никуда не делись, все в сборе — и держал это проклятое число в уме одним только отчаянным усилием воли. Вторая ночь без нормального сна жадно выедала мозг изнутри, превращая мысли в вязкий кисель, и цифры так и норовили разъехаться, расплыться под мысленной рукой, ускользнуть. Одно неверное движение, один мелкий сбой в счёте — и мы ляжем здесь навсегда, став просто ещё тремя новыми голосами в их жуткой коллекции.

— Камень! — крикнула Сандра. Её нога предательски скользнула на краю, комья песка полетели вниз. — Под уклон пошло. Марк, осторожно!

Мы буквально кубарем покатились вниз по длинной, крутой осыпи. Чёрный скрипучий песок поехал под пятками, как тяжёлая вода, увлекая нас за собой в провал. Моё верное копьё цеплялось древком за ноги, отчаянно мешая бежать, путая шаг. В сломанных рёбрах взрывалась белая искра ослепительной боли на каждом неровном, косом шаге вниз, я закусывал губу до солоноватой крови, чтобы не заорать в голос и не сбить дыхание. Я держал Сандру за плечо мёртвой, стальной хваткой, направляя её вес; Ариана держалась за мой поясной ремень сзади, и я физически чувствовал спиной, как третья отстаёт на полшага от усталости — её вес постоянно тянул меня назад, ремень больно врезался в живот, лишая воздуха.

Бежать вот так — втроём, скованными одной цепью животного страха, в абсолютной темноте, на ощупь — это не бежать. Это значит постоянно, бесконтрольно падать в одну сторону и чудом, в последний миг успевать переставить непослушные ноги под падающее тело. Сандра впереди не видела ничего, как не видела с самого рождения; она ловила изменчивый, коварный склон чуткой ступнёй и переносила вес тела раньше, чем я своим зрячим мозгом успевал понять, куда уходит предательский песок. Я доверял её слепой ступне больше, чем своим воспалённым, полным песка глазам. Я болтался под ней жалким довеском — битые рёбра, копьё-помеха, разбитое вчера колено, ноющее тупой, пульсирующей болью. Ариана замыкала наш отряд сзади — она одна и видела хоть что-то, жадно ловя редкие вспышки света на горизонте, но узнавала всё позже всех: её внимание намертво держали подступающие с боков твари, а не дорога под сапогами. Один слепой поводырь ведёт упряжку, один битый калека держит строй посередине, одна светоносная замыкает колонну и стережёт чужие голодные глаза. Хороша артель, ничего не скажешь. В Лодене за такую кривую бригаду десятника с позором гнали бы с работы в первый же день.

На очередной вспышке, осветившей склон тусклым мертвенным светом, я отчаянно глянул вбок. Левая тройка хищников вырвалась далеко вперёд. Они текли по песку легко, как масло по раскалённой сковороде, не оставляя следов. Они уже были там, в самом низу, у подножия вожделенной гряды, ровно между нами и спасительным каменным подъёмом, и плавно забирали поперёк нашего пути. Садились глухим заслоном грамотно, без суеты, со знанием дела. Мы не успевали. Расчёт был дрянной. Двадцать шагов до них, тридцать до спасительного твёрдого камня. И эти двадцать шагов они закрывали быстрее, чем мы успевали падать вниз. Ловушка захлопывалась.

— Не успеваем! — хрипло крикнул я, перекрикивая свист ветра в собственных ушах и стук крови в висках. — Ариана! Твой свет! Короткий. Прямо им в морду, бей!

— Близко не подниму, на бегу сорвётся из рук… — крикнула она в ответ, отчаянно задыхаясь, спотыкаясь на каждом шагу.

— Не надо строить круг! Толкни его! Один раз, как удар кулаком! Просто бей!

Она не стала спорить, не тратила драгоценное дыхание на ответ — она просто сделала. На полном, безумном бегу, не останавливаясь ни на долю секунды, вскинула свободные ладони и с чудовищной силой вытолкнула перед собой свой свет. Это был не ровный защитный щит, не мягкое свечение. Это был короткий, злой, невероятно плотный выброс влево, по широкой дуге, похожий на взрыв пороха. Чёрный песок под этой полосой белого света мгновенно вспыхнул искрами и потёк, как расплавленное стекло, источая вонь палёной пыли.

Левая тройка тварей отпрянула так резко, словно их с размаху ударило тяжёлым бревном в грудь. Все три разом, абсолютно беззвучно, не издав ни единого писка боли, метнулись назад, прочь от слепящего, жгучего огня, кувыркаясь в песке. Их идеальный смертоносный заслон мгновенно распался на куски, проход к гряде снова открылся, оставив лишь дымящийся след.

Ариана охнула за моей спиной — коротко, жалко, сквозь стиснутые до крошева зубы. Она выгребла этот спасительный свет с самого дна себя, оттуда, где доставать было уже совершенно нечем, где осталась только сухая пустота, боль и отчаяние. Её свет теперь стоил в десятки раз дороже, чем тогда, в первой просторной котловине; каждый поднятый огонёк она теперь берегла как последнюю каплю собственной крови, а этот выбросила на бегу, щедро, одним махом, спасая нас всех от неминуемых зубов. Я не обернулся. Оборачиваться было категорически некогда, нельзя было терять набранный ритм, да и помочь я ей ничем не мог при всём желании.

— Бегом! Давай! — заорал я, уже внаглую таща спотыкающуюся Сандру на крутой подъём.

Огонь за нашей спиной сел и погас сразу же, с шипением уйдя в песок. Ариана его не держала — толкнула, как я просил, и тут же отпустила, иначе она просто не добежала бы, упала бы там, на песке, без сил, выгорев дотла. В вернувшейся слепой темноте, двигаясь исключительно по въевшейся в мозг памяти от последней вспышки, я полез на твёрдый камень, судорожно нащупывая опору скользким носком ботинка. Камень был холодным, безжалостным. Одна подошва ожидаемо ушла вниз, с мерзким скрипом соскользнув с гладкой породы, я со всего размаха ударился больным коленом о каменный выступ. В боку полыхнуло чистым белым пламенем без всякого маскарадного света — так, что в глазах на миг потемнело. Но я удержал Сандру левым локтем, не дал ей съехать обратно в чёрный песок, рывком, на одних жилах, подтянул на себя. Ариана сзади коротко, со свистом втянула воздух, подтягиваясь следом за мой ремень, и не спросила, цел ли я. Умная девочка. Совсем не время для жалости и светских бесед.

Колено под грубой штаниной тут же стало мокрым и липко-горячим. Не пролитой водой из фляги, разумеется. В этих проклятых Песках, если у тебя вдруг нашлось что-то мокрое и тёплое само по себе, радоваться слишком рано: вероятнее всего, это просто твоя собственная кровь. И её железный запах скоро почуют те, кто остался внизу.

Зарница. Короткий, беззвучный всплеск мертвого света в низком небе.

Мы были на камне. Тяжело дыша, скорчившись, держась друг за друга, кашляя от песка, но уже на твёрдом камне, шагах в десяти выше границы спасительного подножия. А все девять пар злобных жёлтых глаз остались там, далеко внизу.

Не отстали и не разбежались в страхе — просто встали как вкопанные. Все девять, выстроившись ровной, неестественно правильной линией ровно там, где сыпучий чёрный песок кончался и начинался монолитный камень гряды. Та самая левая тройка, которую Ариана жестоко отпугнула ожогом света, вернулась на эту невидимую черту и послушно, словно дрессированные псы, села рядом с остальными. И дальше, на крутой каменный подъём, не пошла.

* * *

— Стоп, — хрипло сказала Сандра. Она и так стояла на месте, тяжело опираясь на мои плечи, комкая куртку в кулаках, и судорожно ловя ртом сухой морозный воздух. — Они встали. Я больше не слышу их шагов по песку. Вообще не слышу.

— Вижу. — Я дышал так тяжело, словно только что пробежал десять миль с тяжёлым мешком угля на горбу. Бок скручивало болезненными, огненными спазмами, каждое неосторожное движение отдавалось режущей болью в трещине. Счёт в моей гудящей от усталости голове рассыпался окончательно: девять, девять — а сколько спасительных вспышек прошло, на каком шаге нашего безумного забега я сбился, я уже понятия не имел. Отпустил эту мысль за ненадобностью. Потом соберу, когда лёгкие перестанут гореть и плеваться кровью.

— Нет, Марк, ты не понял. — Она медленно повернула ко мне грязное, покрытое липкой пылью лицо, и выражение на нём было то самое, жутковатое, абсолютно пустое. Такое лицо у неё делалось всегда, когда глухая тишина вокруг становилась слишком объёмной, слишком большой, чтобы быть нормальной. — Они встали совсем. Они не на дистанции сидят, выжидая удобного момента, как делали весь день. Они во что-то упёрлись. Марк, они не идут за нами на этот чёртов камень.

Я сглотнул невероятно вязкую слюну, разодрав горло, и попятился на один неуверенный шаг. Вниз по крутому склону, к ним, к самой границе песка. Надо было проверить наверняка. Будь дело в нас, в нашем запахе пота и свежей крови или в нашем резком движении, они бы немедленно качнулись следом, за живым шагом, жадно сокращая дистанцию: всю прошлую ночь они только это и делали, шли как привязанные за нашей спиной, выматывая душу.

Но ни одна тварь не шевельнулась. Я сделал ещё один осторожный пробный шаг, боком, вдоль невидимой черты, не спускаясь с безопасного камня. Девять пар жёлтых глаз разом, как одно целое, повернулись за моим движением, внимательно наблюдая, но уродливые лапы их остались глубоко в песке. Дело было вообще не в нас. Дело было именно в этой ровной как по линейке черте, где сыпучий мёртвый песок сменялся древним, изрезанным ветрами камнем гряды.

Я стоял на каменном выступе, всего в трёх жалких шагах над ними. И впервые за всю эту адскую, выматывающую душу ночь между мной и этими голодными жёлтыми точками было нечто, что было твёрже простой темноты. То, что свет Арианы их жёг и слепил — это я уже знал точно на опыте: её удар в упор плавил песок в стекло, от живого огня они с визгом пятились, спасая шкуры. Но сейчас между нами не было никакого огня. Был только холодный мёртвый камень. И на него они категорически не шли. Как перед невидимой стеклянной стеной.

Только одна попробовала нарушить запрет. Девятая — та самая, голодная и дурная, что не прятала наглых глаз всю дорогу. Пока остальные восемь сидели неподвижными изваяниями, она осторожно подобралась к самой границе черты, вытянула шею и медленно поставила когтистую лапу на первый выступающий камень. Я увидел это в жутких деталях на очередном долгом свечении: её изломанная, уродливая тень, похожая на сгусток густой смолы, одна мощная лапа твёрдо стоит на камне, когти скребут породу, а остальное напряжённое, готовое к прыжку тело всё ещё остаётся в родном песке. Она постояла так пару долгих секунд. Дрогнула всем телом, словно от удара током. Потом поспешно сняла лапу, словно обжегшись о кипяток, и отступила обратно в рыхлый безопасный песок, к своим покорным сородичам. Не смогла переступить. Или не решилась бросить вызов древним правилам. Но она хотя бы пробовала — единственная из всей жуткой стаи в девять голов.

Это мне понравилось ещё меньше, чем само внезапное появление этой девятой. Восемь старых, опытных тварей не шли на черту, как нормальный лесной зверь не идёт в открытый огонь пожара — намертво, безоговорочно повинуясь всему своему звериному нутру, без единого вопроса. А эта молодая нагло подходила и щупала границу на прочность. Восьмерых намертво держала древняя привычка, закон этого проклятого места, которому местный зверь подчиняется, не спрашивая зачем; но эту, девятую, закон держал слабее её собственного жгучего голода. Раз попробовав и не умерев на месте, она обязательно попробует снова — и однажды тупой голод перевесит страх перед гладким камнем. Сколько у нас осталось времени до того рокового часа, когда это произойдёт, я не брался гадать. Ясно было только одно: времени у нас сильно меньше, чем хотелось бы.

— Что они вообще такое? — спросил я тихо, не оборачиваясь. Спросил не их, конечно, а Ариану. — Ты их видела в своей умной толстой книге. Говори, не тяни время.

Она отозвалась далеко не сразу — всё ещё согнувшись пополам, тяжело отдыхалась, крепко прижимая тонкие грязные руки к груди.

— Шакалы-эхо, — сказала она наконец. Произнесла это по-книжному ровно, без эмоций, словно зачитывала выдержку из старой храмовой хроники. — Так их звали у нас, в старом доме. Звери без своего собственного голоса, которые подло крадут и носят чужие. В книге писали, что они приходят только к тем, кто потерялся в темноте. Они долго слушают. Сначала забирают себе звук твоих шагов. Потом кашель. Потом неосторожные слова. Они выпивают голос человека капля за каплей, пока он не станет окончательно немым, а потом рвут его на куски, зовя его же голосом его отставших спутников во тьме. Я узнала их повадки ещё там, в первой котловине, когда увидела, как их глаза ходят парами в темноте. Только я тогда не верила, что они настоящие, из плоти и крови. Думала, просто дурной морок. Наваждение.

— Теперь верь. И плоть, и зубы, всё в наличии, можешь пощупать, — Я не отрывал настороженного взгляды от черты внизу. — Зато у них теперь есть имя. А с именованной тварью всегда немного проще жить — знаешь хоть, как грязно выругаться, когда будешь убивать. В твоей хронике не писали случайно, с какого перепугу они так до дрожи боятся простого голого камня?

— В моей книге много чего не писали. — Ариана выпрямилась, смахнув липкий пот со лба. Короткая пауза. — Там писали, что это всё просто старая детская сказка. Выдумка для нянек. Страшилка, чтобы глупые дети не отвечали на незнакомые голоса в чужом сне, когда ходят через врата.

— Отличная сказка, поучительная, — мрачно резюмировал я, чувствуя, как кровь окончательно запекается на разбитом колене, стягивая кожу. — Жаль только, кусается больно. До кости. И сны эти теперь ходят за нами по пятам.

Сандра коротко, хрипло хмыкнула в темноте. Идти дальше стало немного легче. Шутка была паршивая, плоская, но её вполне хватило, чтобы сбить липкий, парализующий страх. Ненамного, но ровно настолько, чтобы ноги снова начали сгибаться в коленях, а сердце перестало колотиться о треснутые рёбра.

Я обернулся к подъёму, оценивая наш дальнейший нелёгкий путь. Каменная гряда уходила вверх недолгим, пологим склоном — это была не настоящая высокая гора, так, выпирающий гребень скалы шагов в полсотни, сложенный из крутого выветренного камня, острый как бритва. А на самом гребне скалы стоял дом.

Один. Большой — пожалуй, намного больше всех тех убогих развалин, что я успел повидать в этом бескрайнем поле мёртвых. Глухие массивные стены, почерневшие от беспощадного времени, плоская тяжёлая кровля. Ни единого окна, ни одной крошечной щели. Тёмный, неприветливый провал входа смотрел прямо в нашу сторону распахнутой настежь дверью, за которой давно, очень давно не было никого живого. Дом стоял на самом верху, на голом промёрзшем ветром камне, как одинокий чёрный памятник, и виден был отовсюду на многие мили вокруг. Значит, и нас от него, с этой высоты, было прекрасно видать отовсюду. Прекрасное, надёжное укрытие. Просто шикарный подарок для тех идиотов, кто очень любит лежать на витрине скупщика с ярким ценником на лбу и ждать покупателя с ножом.

— Там дом, — сказала Сандра. Она прочитала неровности камня каждым своим осторожным шагом, чувствуя малейшее отражение звука. — На самом верху. Большой. Целый. И абсолютно пустой внутри.

— Идём к нему. Выбирать не приходится. Спиной к твёрдой глухой стене в любом случае лучше, чем спиной к девяти голодным тварям на открытом ветру.

Но мне категорически не нравился его внешний вид. Слишком уж он был на виду, словно дешёвая приманка в грубом стальном капкане. Слишком целый для проклятого места, где всё остальное давно стёрто ветром в труху и чёрный песок. И стоял он именно там, наверху, гордо возвышаясь один на всю каменистую гряду — там, куда категорически отказывались идти даже те жуткие твари, которые в этой степи не боялись ничего, кроме прямого удара светом. Чего может бояться древняя тварь, которая сама состоит из темноты и липкого страха, я не знал. Но очень скоро собирался это выяснить, потому что другого пути назад у нас уже не было. Мы были загнаны в угол, и единственная дверь вела в неизвестность.

Я снова молча подставил Сандре своё плечо, и мы медленно полезли вверх по крутому склону, прочь от песка. Камень под нашими руками и ногами был ледяной, неестественно гладкий, словно специально стёсанный тысячелетиями свирепого ветра; скользкие подошвы предательски ехали на каждом шаге, в треснувших рёбрах тупо и мерно отдавало на каждом рывке вверх. На середине длинного склона я не выдержал и оглянулся назад.

Девять пар жёлтых глаз всё так же тускло горели далеко внизу, выстроившись идеальной, ровной дугой у самой каменной черты, не шевелясь ни на дюйм. Своё ремесло они знали туго и ждать умели куда лучше и дольше нас. А одна — та самая молодая девятая, которой не терпелось попробовать свежей крови, — стояла чуть в стороне от общего строя, на самой кромке. И её одна когтистая лапа почти целиком лежала на запретном камне. Она смотрела не на своих покорных сородичей в дуге. Она немигающе смотрела прямо на нас, наверх. И не садилась. Она выжидала.

Я резко отвернулся, до хруста стиснул зубы и полез дальше, таща за собой Сандру. Чёрный дом без окон безмолвно ждал нас наверху, выделяясь ещё более густой чернотой на чёрном небе. Твари внизу почти перестали ждать. А одна из них уже всерьёз примеривалась к нашему спасительному камню, проверяя его на прочность.

В первый раз за всю эту бесконечную изматывающую дорогу я совершенно не обрадовался найденному укрытию.