Копыта Минервы с глухим, яростным стуком пробивали обледенелый наст ночного повисского тракта. Эксель летел галопом сквозь ледяную мглу, низко пригнувшись к луке седла. Черный плащ Грифона крыльями взмывал за спиной, а морозный ветер колол бледное лицо, мгновенно выстуживая дыхание. Ведьмак торопился. Слова Райса из записки звенящим набатом стучали в его голове — Новиград закрывают, времени на сантименты Большак им не оставил.

Тяжелый купеческий экипаж гильдии Герхарда показался из-за поворота ущелья внезапно, окруженный четырьмя всадниками охраны в глухих кожаных доспехах и с арбалетами за плечами. Лошади кареты ходко шли вперед, взрывая копытами сугробы.

Стоило старшему конвоя заметить летящего навстречу одинокого всадника в капюшоне, как он мгновенно вскинул руку, приказывая отряду притормозить. Арбалетчики синхронно потянулись к оружию, но Эксель вовремя осадил Минерву, подняв ладонь в кожаной перчатке. Янтарные глаза ведьмака хищно блеснули из-под челки. На его груди, поймав бледный лунный свет, тяжело качнулся серебряный Волк.

— Черный Грифон? — хрипло выкрикнул старший охранник, вглядываясь в лицо мутанта.

— Он самый, — отчеканил Эксель, подъезжая вплотную к борту дубовой кареты. — У Райса чистая работа. Где девушка?

Тяжелая занавеска на окне экипажа с тихим шорохом сдвинулась в сторону. Из темного нутра кареты на ведьмака уставились огромные, полные застарелого испуга и удивления глаза цвета повисского неба. Анна из Грозового Ручья прильнула к морозному стеклу. Увидев бледное суровое лицо мужчины и два эфеса мечей за его плечами, она мгновенно всё поняла. Ровные русые локоны девушки дрогнули, когда она приоткрыла маленькое деревянное оконце, и её голос, тихий и надрывный, разнесся над заснеженной дорогой:

— Это вы… — прошептала Анна, судорожно сжимая пальцами деревянную раму. — Это о вас говорил тот страшный человек с татуировкой змеи на шее… Когда вытащил меня из подвалов монастыря. Он сказал, что меня спас Черный Грифон. Зачем, мастер ведьмак? Зачем вы потратили столько золота ради дочери простого мельника? Изольда де Фриз… она приказала меня убить?

Эксель пристроился на Минерве прямо вровень с каретой. Охрана немного расслабилась, когда рядом есть ведьмак, ведь эти места не очень спокойны, и купеческий конвой снова двинулся вперед, набирая ход. Копыта лошадей мерно стучали по снегу, карета покачивалась на рессорах, а ведьмак Грифона ходко шел галопом рядом, неотрывно глядя на испуганное лицо девушки в окошке.

— Баронесса де Фриз ни о чем не знает, Анна, — спокойно, размеренно произнес Эксель, и его ведьмачий голос прозвучал ровно, перекрывая скрип полозьев. — Для Изольды де Фриз я просто наемник, который ушел в лесную чащу, чтобы убить Белого Волколака, терзающего её серебряные обозы. Она заплатит мне сто двадцать крон, чтобы решить «проблему». Но я не убиваю тех, в ком остался человеческий разум.

Анна неестественно вздрогнула, её бледные щеки мгновенно залил густой румянец, а дыхание перехватило:

— Конрад… Он жив?! Огонь Вечный, они сказали мне, что он отрекся от меня! Сказали, что он забыл меня и уехал на Юг!

— Конрад не забыл тебя, — жестко отрезал Эксель. — Он раскопал правду. А когда понял, что тебя тайно увезли в Новиград, ушел в горы к древнему алтарю Чёрной пади и осознанно принял проклятие крови. Он стал Белым Волколаком, чтобы отомстить матери и уничтожить всё что она построила. Он ждет тебя, Анна.

Девушка закрыла лицо ладонями, и сквозь её тонкие пальцы потекли горькие, горячие слезы.

— О боже… Конрад… Мой бедный Конрад… На какую страшную жертву он пошел ради меня… Спасите его, ведьмак! Умоляю!

По пути к поселению они разговорились. Карета летела вперед, а Эксель, удерживая Минерву в ровном галопе вровень с окном, методично вводил Анну в курс дела. Он рассказал ей про слепого Ведуна в Чёрной пади, про окровавленный фамильный кулон баронессы, который станет платой для лесных духов, и про шпионский план Дийкстры, который помог вырвать её из лап фанатиков Вечного Огня. Анна слушала, затаив дыхание, и весь её страх перед мутантом растворился, уступив место колоссальной надежде.

Спустя час бешеной дорожной гонки купеческий экипаж и всадники охраны наконец-то влетели на окраину Грозового Ручья. Огромные, ярко освещенные окна таверны «Полярная звезда» вынырнули из ночной метели, бросая сочные багровые отсветы на заиндевелые борта кареты. Кони с тяжелым фырканьем остановились у коновязи, взрывая копытами сугробы.

Эксель сошел с седла, поправил капюшон черного плаща и лично открыл тяжелую деревянную дверцу экипажа, протягивая Анне руку в кожаной перчатке.

— Выходи, Анна, — негромко произнес Грифон. — Конвой Герхарда останется здесь, им нужно сменить лошадей и отдохнуть. А нам с тобой предстоит зайти внутрь. Там у очага сидит один очень несносный трубадур, который заждался новостей. Промоешь горло с дороги, наберешься сил, и мы сразу выдвигаемся к запруде. Начинается финальный расклад.

Внутри «Полярной звезды» за прошедший час мало что изменилось, разве что хмельных матросов у очага стало поменьше. Лютик, как и следовало ожидать, вовсе не думал сокрушаться из-за сорванной партии в гвинт. Бард уже вовсю развернул свои оксенфуртские гастроли на личном фронте. Навалившись грудью на дубовый стол, он картинно подпирал подбородок рукой и с самой слащавой, обольстительной ухмылкой вовсю флиртовал с молодой полногрудой служанкой. Девушка, восторженно краснея и теребя фартук, слушала его витиеватые комплименты про «северное сияние в её глазах» и «повисский шелк её локонов», напрочь забыв про поднос со шкварками.

Тяжелая дверь таверны снова со скрипом отворилась. По залу пронесся клуб морозного пара, и в тепло натопленной корчмы размашистым ведьмачьим шагом вошел Эксель. Он уверенно придерживал за плечо Анну, помогая бледной, уставшей с дороги девушке сориентироваться в густом табачном дыму.

Лютик, чье поэтическое зрение было натренировано на любое движение у входа, мгновенно прервал свою очередную балладу на полуслове. Его эспаньолка забавно дернулась, а франтовская шапочка с цаплиным пером едва не съехала на затылок. Бард шумно сглотнул, окинул взглядом русые локоны и бездонные голубые глаза незнакомки в окровавленном дорожном плаще, и его лицо озарилось неподдельным, искренним восторгом. О шпионской панике и сургучных печатях Редании он забыл за долю секунды.

— О, милая моя! — Лютик ласково потрепал служанку по пухлой ручке, мягко подталкивая её в сторону погреба. — Прервем наш поэтический полет на самую малость. Будь так добра, принеси нам кувшин лучшего, самого старого эля, что у вас только найдется. И неси ходко, как если бы за тобой гнался сам капитул чародеев!

Девушка хихикнула, бросила короткий испуганный взгляд на хмурого ведьмака в капюшоне и быстро упорхнула на кухню. Лютик тут же вскочил со стула, галантно пододвигая свободное кресло для Анны и вовсю сияя своей самой обворожительной улыбкой вельможи.

— Ну надо же! На Большаке холодно, но твоя спутница, Грифон, способна растопить даже ледники Ковира! — воскликнул бард, картинно прижав руку к бордовому шелковому колету и отвесив Анне изящный оксенфуртский поклон. — Позвольте представиться, прекрасная леди. Лютик. Простой виконт де Леттенхоф, скромный служитель муз, мастер свободных искусств и, к великому моему сожалению, бессменный собутыльник этого угрюмого истребителя чудовищ. С кем имею честь познакомиться? И неужели этот суровый чурбан в черном плаще действительно вытащил такую жемчужину из новиградских подвалов?

Эксель молча сел напротив, положив руки в кожаных перчатках на стол. Он слегка сдвинул капюшон назад, и его янтарные зрачки хладнокровно уставились на поэта.

— Придержи свой вокал, Лютик, — негромко, но весомо осадил его ведьмак Грифона. — Её зовут Анна. Она дочь мельника Томаша здесь, в Грозовом Ручье. И её появление означает только одно: наше время в таверне на исходе. Садись на место, маэстро. У нас осталось совсем мало времени, чтобы допить твой эль и закончить наш разговор, прежде чем мы отправимся к запруде. Нам нужно успеть к полуночи при полной луне. Только так можно снять проклятие.

Повисская полночь накрыла запруду старой водяной мельницы тяжелым, глухим саваном. Буран утих, оставив после себя пронзительный, звенящий мороз и густой, сизый туман, который тяжелыми пластами сползал с обледенелых склонов Чёрной пади, полностью скрывая русло примерзшего ручья. Огромное деревянное колесо мельницы зловеще поблескивало длинными сосульками в бледном лунном свете, напоминая ребра доисторического чудовища.

Эксель шел впереди, ведя Минерву за уздцы. Капюшон его черного плаща был спущен. Рядом, кутаясь в овчинный тулуп, ходко шагал старый мельник Томаш, чьи глаза лихорадочно блестели от подступающих слез. Позади них, крепко держась за руки, шли Анна и Лютик. Бард, напрочь растеряв свою оксенфуртскую спесь перед лицом истинной магии Большака, упрямо тащился следом из чистого, неистребимого поэтического любопытства — его пальцы судорожно сжимали чехол двенадцатиструнной лютни, а перо на шапочке испуганно подергивалось от каждого треска замерзших сосен.

У самого подножия расколотого надвое гранитного утеса, прямо перед кривой землянкой, уже яростно полыхал огромный ритуальный костер. Пламя, подпитываемое сухими корнями мандрагоры, аконитом и горькой корой старого дуба, горело неестественным, изумрудно-зеленым огнем, бросая зловещие, прыгающие тени на скалы.

Слепой Ведун сидел на коленях перед огнем, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Его бледные, затянутые мертвой пеленой глаза были устремлены прямо в полыхающее пламя, а сухие костлявые пальцы быстро перебирали тяжелую золотую цепочку фамильного кулона баронессы Изольды де Фриз. Запекшаяся шляхетская кровь на двимеритовых гранях реликвии тускло поблескивала в зеленых отсветах костра.

— Ведун слышит… Ведун чует! — затараторил старик в своем пугающем говоре от третьего лица, стоило шагам путников затихнуть у плетня. — Пришла чистая душа, пришла девка из Новиграда! Кровь грешницы уже на алтаре, духи Чёрной пади приняли плату! Выходи, Белый Волк! Выходи из теней, время шкуры на исходе!

Из густого морозного тумана на краю поляны, бесшумно переступая массивными лапами, медленно вышла монументальная белая фигура.

Белый Волколак был огромен — вдвое больше любого человека, а его загривок зловеще горбился под налитыми звериной силой мышцами. Увидев чудовище, Лютик инстинктивно охнул и отшатнулся на два шага назад, едва не выронив лютню, а старый Томаш судорожно сжал кулаки.

Но Анна не побежала. Девушка замерла, её бездонные голубые глаза расширились, а из груди вырвался тихий, надрывный плач. Она сделала шаг вперед, полностью игнорируя ведьмака и Ведуна.

— Конрад… — прошептала Анна, протягивая к монстру дрожащие руки. — Конрад, любовь моя… это я… Я вернулась…

Огромный белый зверь застыл. Его желтоватые клыки обнажились в судорожном оскале, а из полуоткрытой пасти вырвался тяжелый, вибрирующий хрип. Человеческие глаза Конрада внутри волчьей морды неотрывно, с невыносимой, разрывающей душу болью уставились на русые локоны своей возлюбленной. Оборотень медленно, со щемящей покорностью опустился перед ней на колени прямо в грязный снег, и его тяжелые звериные слезы быстро замерзали на белой шерсти.

Ведун резко вскинул окровавленный кулон баронессы над головой и с силой швырнул его прямо в центр изумрудного пламени.

— Гори, гордыня де Фриз! — неистово закричал слепой старик, и его хриплый голос сорвался на безумный визг. — Гори, материнский грех! Духи крови, забирайте плату! Очищай парня, омывай травами! Обними его, девка, сожги волчью шкуру!

Пламя качнулось, двимерит внутри костра с сухим, электрическим треском взорвался снопом фиолетовых искр. Воздух в Чёрной пади мгновенно стал вязким и тяжелым. Эксель сделал полшага вперед, его ладонь в кожаной перчатке застыла у бедра, готовая в любую секунду сложить Знак Квен, если древний ритуал пойдет прахом. Лютик, затаив дыхание, неотрывно смотрел на поляну, понимая, что на его глазах творится величайшая и самая страшная драма Севера, которую Континент запомнит навсегда.

Изумрудное пламя ритуального костра взметнулось до самых крон вековых елей, с гулом пожирая фамильное золото баронессы. Двимерит плавился, со скрежетом выпуская на волю скопленную веками шляхетскую гордыню и грех матери. Воздух в Чёрной пади задрожал, наливаясь невыносимым, звенящим жаром, от которого туман вокруг запруды мгновенно рассеялся.

Белый Волколак Конрад рухнул на землю, выгибаясь всем телом от чудовищной судороги. Из его пасти вырвался страшный, разрывающий ночную тишину крик — в нем больше не было звериного рыка, это был чистый голос человека, с которого заживо сдирали проклятую плоть. Плотная белая шерсть на его загривке начала стремительно сереть, осыпаясь на окровавленный наст крупными хлопьями пепла. Массивные когтистые лапы с хрустом ломались, укорачивались, возвращая изящную форму человеческих пальцев, а огромная волчья морда бессильно уткнулась в сугроб. Очищение Чёрной пади выжигало ликантропию до самого корня.

Анна, не помня себя от слез и удушающего жара костра, бросилась прямо в изумрудное марево. Она упала на колени рядом с тяжело дышащим, изможденным парнем, чья кожа была бледной как повисский наст, а на плечах еще дымились остатки проклятой шкуры.

— Конрад… Конрад! — Анна судорожно обняла его за шею, прижимая к себе.

Конрад медленно открыл глаза — чистые, ясные человеческие глаза, в которых больше не осталось багровой ярости монстра. Он посмотрел на любимую, словно не веря, что этот кошмар наконец-то окончен, а затем притянул её к себе за талию и поцеловал. Конрад целовал Анну с такой неистовой, щемящей силой, словно шел к этому поцелую сквозь ад всю свою жизнь, готовый сгореть в этом костре очищения дотла, лишь бы еще раз коснуться её губ.

Старый Томаш, рыдая от счастья, бросился обнимать родимыъ, закрывая их своим старым тулупом от ночного холода. Семья воссоединилась. Всё было кончено.

Конрад медленно поднялся на ноги, опираясь на плечо Томаша. Он посмотрел на Экселя долгим, исполненным вечной ведьмачьей благодарности взглядом, а затем крепко прижал к себе Анну. У них не было времени оставаться в Повиссе. Подорожные грамоты Дийкстры и золото Герхарда давали им идеальный шанс — они уйдут этой же ночью, тайно сядут на купеческий когг на окраине Грозового Ручья и уплывут далеко на юг, на острова Седмиречья, где начнут совершенно новую, чистую жизнь под чужими именами, подальше от кандалов баронессы и Охотников за колдунами.

Эксель молча подошел к тяжело дышащему, обессиленному Ведуну, который сидел на корточках у гаснущего костра. Ведьмак опустил ладонь на плечо старика.

— Спасибо за помощь, Ведун. Твои духи получили честную плату.

— Иди, Грифон, иди… — прошамкал слепец, качая седой головой в своем фирменном говоре в третьем лице. — Ведун сделал свое дело, Ведун вернул парня людям. Кровь грешницы омыла алтарь, проклятие ушло в землю. Береги серебро на шее, ведьмак.

Рядом, судорожно записывая что-то угольком на клочке пергамента, прыгал Лютик. Его глаза горели лихорадочным, истинно поэтическим восторгом, а цаплиное перо на шапочке победно взмывало вверх.

— О боже… Какой финал! Какая монументальная ода человеческому духу! — во восторге шептал трубадур, перебирая струны лютни. — Я назову её… «Баллада о Белом Волке и чистом сердце»! Нет, лучше «Пламя Чёрной пади»! Это будет гимн великой силе любви, которая раскалывает ситхские проклятия быстрее, чем ведьмачья сталь! Ковир будет рыдать навзрыд, Эксель, клянусь моей лучшей струной!

Ведьмак лишь иронично ухмыльнулся под тенью капюшона. Он поправил перевязь полуторного клинка за спиной, легко взлетел в седло Минервы и развернул кобылу обратно на восток.

— Сиди на мельнице с Томашем, Лютик, — бросил Грифон через плечо. — Напиши свою лучшую балладу. А мне пора возвращаться в Охотничий замок. Баронесса ждет доклада о выполнении контракта.

Эксель пустил лошадь в галоп, оставляя позади счастливую семью, поющего барда и догорающий изумрудный костер. Черный плащ ведьмака развевался на ковирском ветру, пока его тактический ум просчитывал финал этой грандиозной многоходовочки. Он снял проклятие с её сына, как она и просила. Конрад жив и здоров. Условия контракта выполнены до единой запятой. Но когда Изольда де Фриз узнает, что её единственный наследник навсегда сбежал с безродной дочкой мельника, вот тогда в баронстве начнется самое интересное.