Дождь над веленскими болотами превратился в сплошную стену воды. Минерва уверенно шла по раскисшей тропе, фыркая от летящих в морду брызг. Эксель держал поводья одной рукой. В другой у него был зажат алхимический флакон с темным, вязким маслом против трупоедов. Прямо в седле, пока кобыла ровно держала шаг, ведьмак аккуратно извлек серебряный меч и начал ровным слоем наносить приготовленное из собачьего сала снадобье на лезвие. Серебро тускло поблескивала, впитывая ядовитый состав.

Погост показался внезапно. Старая полуразрушенная каменная ограда, за которой в беспорядке высились покосившиеся деревянные кресты и редкие склепы местных дворян. Здесь пахло так, что даже привыкшая ко многому Минерва заартачилась и наотрез отказалась идти дальше.

— Стой здесь, девочка, — тихо прошептал Эксель, соскальзывая на грязную землю.

Он привязал поводья к обломанному грозой тополю и вытащил из поясной сумки второй флакон — ядовито-зеленый «Филин». Ведьмак сорвал зубами восковую пробку и в один глоток осушил зелье. Вкус был отвратительным, отдающим тухлыми яйцами и медью, но реакция мутировавшего организма последовала незамедлительно. Сердце Экселя глухо стукнуло и замедлило ход. Вокруг его светящихся янтарных глаз под кожей вздулись черные, как тушь, вены — токсины начали разгонять его скрытый магический потенциал. Энергия буквально забурлила в венах.

Эксель перемахнул через поваленный участок каменной стены и выхватил серебряный меч. Проливной дождь мгновенно смыл бы обычную смазку, но ведьмачье масло на собачьем сале держалось намертво, покрывая клинок зловещей пленкой.

Ведьмачье чутье тут же заставило правое ухо уловить странный звук. Сквозь шум ливня и раскаты грома с дальнего конца кладбища, где чернели свежие разрытые могилы солдат, доносился утробный, хлюпающий звук. Кладбищенская баба ужинала. Но сильнее звука по глазам ударило магическое свечение. В кромешной тьме, у подножия старого склепа, пульсировало мертвенно-белое сияние — тот самый похищенный реданский амулет. Его поисковые импульсы хаотично резали ночной воздух, заставляя серебряного волка на шее Экселя яростно биться о кирасу.

Тварь почувствовала чужака одновременно с ним. Хлюпанье прекратилось. Из-за надгробия медленно поднялся уродливый, сгорбленный силуэт. Длинные, похожие на сухие ветки руки с полуфутовыми когтями свисали до самой земли. Серая, обвисшая кожа была покрыта трупными пятнами, а из беззубого рта, пуская слюну, вываливался предлинный синий язык. Амулет реданца был намотан прямо на её костлявое запястье, и его магия заставляла глаза твари гореть неестественным багровым огнем.

Баба издала пронзительный, оглушительный визг, от которого заложило уши, и с неожиданной для её дряхлого вида скоростью рванулась вперед, разбрызгивая грязь.

Эксель не шелохнулся. Грифонов учили встречать опасность с холодной головой. Когда между ним и тварью осталось не больше пяти шагов, он резко выбросил вперед левую руку, пальцы которой были зафиксированы в сложной фигуре Знак Ирден.

Магический круг фиолетовых искр вспыхнул на земле, озарив могильные кресты. Кладбищенская баба с разбегу влетела в поле Знака — и её движения тут же стали вязкими, медленными, будто она пыталась бежать под водой. Её когти замерли в воздухе в паре дюймов от лица ведьмака.

— Мой черед, — процедил Эксель.

Лезвие, покрытое темным вязким маслом, хищно поблескивало в фиолетовом свечении Знака Ирден. Кладбищенская баба, запертая в магической ловушке Грифона, могла лишь медленно, с утробным хрипом поворачивать к нему свою уродливую голову.

Ведьмак сделал короткий выпад. Серебряный клинок вошел в гнилую грудь твари легко, словно в кусок старого масла. Баба взвыла — серебро обжигало её плоть, а ядовитые экстракты ласточкиной травы начали мгновенно разъедать мертвые ткани. Эксель резко провернул лезвие и рванул его в сторону, рассекая серую кожу.

Но тварь оказалась куда живучее, чем обычные гули. Похищенный реданский амулет на её запястье внезапно вспыхнул ослепительным, ядовито-белым светом. Магический импульс артефакта Радовида с силой ударил по площади, разом разрушив фиолетовый круг Ирдена. Ловушка лопнула со звуком разбитого стекла.

Освобожденная баба, ослепленная болью и яростью, бешено взмахнула длинными костлявыми руками. Её полуфутовые когти со свистом рассекли воздух в полудюйме от груди Экселя, оставив глубокие рваные борозды на его мокром черном плаще. Если бы не ведьмачья реакция, эти когти раздробили бы ему ребра, как тем несчастным деревенским парням.

Тварь прыгнула, собираясь подмять ведьмака под себя и вцепиться своим длинным синим языком ему в горло.

Под действием «Филина» магическая энергия в теле Экселя восстанавливалась с ураганной скоростью. Не тратя ни секунды на фехтовальные пируэты, он мгновенно перестроил пальцы левой руки в новый жест и выставил ладонь прямо перед раскрытой пастью летящего на него монстра.

Знак Игни.

Благодаря тренировкам Школы Грифона, из его руки вырвался не просто сноп искр, а сплошной, ревущий поток яростного ведьмачьего пламени. Огонь с треском встретился с мокрой, но пропитанной трупными газами кожей твари. Баба вспыхнула как факел, источая удушливый, невыносимый смрад горящей мертвечины, который перебил даже запах ливня.

Проливной веленский ливень сделал своё дело. Едва ревущий поток Игни иссяк, как стена падающей с неба воды с шипением затушила пламя на теле монстра. Над кладбищем поднялся густой, зловонный шлейф белого пара.

Обуглившаяся, дымящаяся, но всё ещё смертоносная кладбищенская баба утробно зарычала. Огонь знака Грифона сильно обжёг её, но похищенный реданский амулет на костлявом запястье продолжал пульсировать скверной магией, поддерживая в твари жизнь.

Понимая, что в ближнем бою против серебряного меча ей не выстоять, тварь резко наклонилась и запустила свои длинные когти глубоко в разрытую могилу. Неуловимым, резким движением она швырнула в лицо Экселю огромный ком вязкой, жидкой кладбищенской грязи вперемешку с костями. Кладбищницы всегда так делали — ослепляли жертву, а затем вонзали когти в беззащитную плоть.

Но Эксель ждал этого. Книги Каэр Серен досконально описывали повадки трупоедов.

Вместо того чтобы закрыться руками или выставить щит Квен, ведьмак, подгоняемый бурлящим в крови «Филином», сделал идеальный, затяжной пируэт в сторону. Ком могильной жижи с глухим шлепком пролетел мимо, врезавшись в старый деревянный крест за его спиной.

Эксель вышел из уклонения безупречно — прямо за спиной ошеломлённой твари.

Ведьмак перехватил серебряный меч двумя руками. В полумраке грозы полоса лунного металла описала идеальную, свистящую дугу. Клинок, покрытый маслом на собачьем сале, прошелся точно по дряблой, обожжённой шее монстра. Серебро с хрустом перебило гнилые позвонки.

Уродливая голова кладбищенской бабы с глухим стуком покатилась в грязь, а её багровые глаза, подпитанные амулетом, наконец-то погасли. Безжизненное туловище рухнуло следом, подняв тучу брызг.

Эксель тяжело дышал. Черные вены вокруг его глаз начали постепенно бледнеть — действие токсинов подходило к концу. Он подошел к обрубку руки твари и аккуратно кончиком меча поддел цепочку. Круглая реданская бляха со стекляшкой внутри всё еще тускло искрилась. Ведьмак аккуратно срезал похищенный реданский амулет с костлявого запястья твари и спрятал его в поясной кошель. Затем он подхватил за длинные грязные волосы отрубленную голову кладбищенской бабы. Она была тяжелой, склизкой и уродливой, но для ведьмака это был единственный осязаемый документ, подтверждающий честную работу.

Минерва преданно ждала хозяина у коновязи. Увидев голову монстра, кобыла нервно всхрапнула, но Эксель ласково похлопал её по мокрой шее, приторочил трофей к седлу и легко вскочил в стремена. Ливень постепенно стихал, превращаясь в унылую, серую веленскую морось.

Первым делом ведьмак направился обратно к кузнице.

Дверь распахнулась, и Якуб, который так и не ложился спать, мгновенно вскочил со своего места, сжимая в руках кочергу. На его бледном лице, подсвеченном угасающими углями горна, читался дикий ужас.

— Дело сделано, мастер кузнец, — спокойно произнес Эксель, показывая голову кладбищницы на седле его кобылы. — На твою крышу она больше не полезет.

Кузнец вгляделся в обгоревшую, мертвую морду твари с вывалившимся синим языком. Его плечи мгновенно опустились, а кочерга с глухим стуком выпала из рук. Якуб закрыл глаза и судорожно перекрестился.

— Вечный Огонь… Вы сделали это, милсдарь ведьмак, — прошептал он, и на его лице впервые за ночь появилась слабая улыбка. — Храни вас боги. Забирайте сало, забирайте всё, что нужно!

Эксель забрал банку с остатками собачьего жира, убрал её в седельную сумку и запрыгнул на Минерву. Теперь его путь лежал к околице, где за старой кузницей высилась добротная изба старосты — пана Боруты.

Уже рассветало. Серое, тяжелое небо Велена окрасилось в свинцевые тона. Проснувшиеся крестьяне, бледные и измученные войной, испуганно выглядывали из-за плетней, провожая взглядом одинокого всадника в черном плаще. Эксель остановил кобылу у большого дома со свежей соломенной крышей и громко постучал рукоятью плети по дубовым воротам.

Пан Борута — невысокий, плотный мужчина в засаленном кафтане — вышел на крыльцо, испуганно протирая глаза. Но едва он увидел кошачий взгляд незнакомца и страшный трофей, который Эксель без лишних слов снял с седла и бросил к ногам старосты, Борута мгновенно протрезвел. Голова мертвой бабы глухо шлепнулась в грязь прямо перед его сапогами.

— Это… это она? Тварь с погоста? — заикаясь, спросил староста, пятясь назад.

— Она, — коротко бросил Эксель. — Корчмарь говорил, вы собрали чеканные монеты и серебряный оклад. Деревня может спать спокойно. Я пришел за расчетом.

Пан Борута молча смотрел на уродливую дымящуюся голову кладбищницы, лежащую в придорожной грязи, а затем перевёл взгляд на бледное лицо Экселя. На лице старосты не было ни злости, ни желания поторговаться — только глубокое, человеческое облегчение.

— Без обмана, милсдарь ведьмак. Раз обещали — слово сдержим, — Борута тяжело вздохнул и скрылся в доме.

Через минуту он вернулся, неся в руках увесистый кожаный мешочек, в котором глухо звякнули чеканные монеты, и завернутый в чистую холстину тяжелый серебряный оклад от деревенской иконы. Староста протянул плату Экселю. Ведьмак принял мешочек, привычным движением взвесил его на ладони — вес соответствовал уговору — и убрал в седельную сумку к припасенному собачьему салу.

— Мужики с пяти дворов последнее собирали, но за живые души никаких денег не жалко, — Борута шмыгнул носом от утренней сырости и принюхался. Из открытых дверей его избы потянуло умопомрачительным ароматом жареного сала, свежего хлеба и вареной луковицы. — Слышь, милсдарь… Время раннее, трактир еще закрыт, да и негоже доброму человеку после такой ночи на пустой желудок на тракт выезжать. Заходи в хату. Хлеба преломим, позавтракаешь, чем боги послали. Без соплей и подвохов, просто по-людски.

Эксель на секунду замешкался. Волки, с которыми он путешествовал на Большаке, всегда твердили, что люди ненавидят ведьмаков и видят в них лишь инструмент. Но Школа Грифона учила дипломатии и взаимоуважению. К тому же, желудок мутанта после выпитого «Филина» и ночной схватки требовал калорий.

— Спасибо, пан Борута. От горячего не откажусь, — тихо ответил Эксель.

Он привязал Минерву к плетню и зашел вслед за старостой в чистую, теплую избу. На дубовом столе уже исходил паром чугунок с вареной полбой, лежали толстые ломти ржаного хлеба и шкворчала сковорода с крупно нарезанным свиным салом. Для разоренного войной Велена такой завтрак был настоящим королевским пиром.

Эксель сел на лавку, аккуратно пристроив мечи у стены, и стянул капюшон, позволяя длинным черным волосам упасть на плечи. Под действием тепла и мирного запаха еды его янтарные глаза стали казаться чуть мягче, хотя вертикальный зрачок по-прежнему внимательно следил за каждым движением хозяина дома. Пока Борута раскладывал кашу по деревянным мискам, Эксель незаметно нащупал в кармане похищенный реданский амулет. Тварь была мертва, контракт оплачен, но загадка магического артефакта, из-за которого разгорелся весь этот кошмар, всё еще ждала своего часа.