ГЛАВА 2. ХАТИНЧХЕЛОХИН

Задолго до того, как Синий Великан появился в этом мире, задолго до того, как герцоги собирали армии, а эльфы пробуждали Детей Первого Семени, в глубине земли, куда не проникал ни один луч солнца, жили гоблины. Они ютились в пещерах, в заброшенных шахтах, в подземных лабиринтах, которые люди считали безжизненными. Они были мелкими, суетливыми, трусливыми. Они питались отбросами, грибами, друг другом — когда голод становился невыносимым. Их считали вредителями, паразитами, досадной помехой на задворках цивилизации. Никто не воспринимал их всерьёз. Никто не боялся их. Никто не думал о них иначе, чем о грязи под ногами.

И в этом была их сила.

Потому что пока великие расы — люди, эльфы, гномы — сражались друг с другом за территории, за славу, за божественное благословение, гоблины просто размножались. Они плодились в темноте, как крысы, как тараканы, как сама жизнь, которая не спрашивает разрешения, а просто существует, цепляясь за любую возможность. Самка гоблина приносила помёт до двадцати детёнышей за раз. Детёныши росли быстро — через несколько недель они уже могли держать оружие, через месяц становились полноценными бойцами. Гоблины умирали легко, но рождались ещё легче. Смерть для них была не трагедией, а статистикой. Каждый павший освобождал место для десятка новых.

И так продолжалось веками. Тысячелетиями. Гоблины были фоном, шумом, досадной помехой — не более. Люди иногда устраивали облавы на гоблинские гнёзда, когда те слишком близко подбирались к деревням. Эльфы брезгливо морщились при одном упоминании этого вида. Гномы ставили ловушки в нижних тоннелях, чтобы гоблины не воровали руду. Но никто не считал их угрозой. Никто не думал о них как о силе, способной изменить мир. И зря.

Потому что в глубине, в самой тёмной и забытой пещере, рождалось нечто новое.

* * *

Его мать была обычной самкой. Она умерла при родах — обычное дело для гоблинов, самки редко переживали третьи или четвёртые роды, а этот помёт был у неё шестым. Она лежала на куче грязной соломы в углу пещеры, и её тело, и без того истощённое, не выдержало. Детёныши — восемь штук, обычный помёт — копошились вокруг неё, пищали, искали молоко. Семеро из них умерли в первые часы: кого-то раздавили сородичи, кого-то утащили крысы, кто-то просто замёрз, потому что в пещере было холодно, а греться было негде. Выжил только один.

Он был другим.

Даже в первые минуты жизни — слепой, голый, беспомощный — он двигался не так, как остальные. Не суетился, не метался. Он замер. Лежал неподвижно, прислушиваясь. Его ноздри раздувались, втягивая запахи пещеры: влажный камень, гниющая плоть, грибная слизь, запах других гоблинов. Его уши, ещё закрытые плёнкой, пытались уловить звуки: шорох лап, писк сородичей, капанье воды с потолка. Он изучал мир. В первые же минуты своей жизни он начал его изучать.

Когда голод стал невыносимым, он пополз. Не к мёртвой матери — её молоко уже иссякло. Он пополз туда, где пахло едой: к грибным зарослям на дальней стене пещеры. Другие гоблины не обращали на него внимания — детёныши умирали постоянно, на это никто не смотрел. Он добрался до грибов, впился в них беззубыми дёснами, начал жевать. Грибы были жёсткими, горькими, почти несъедобными. Но он ел. Он выживал.

Через неделю он открыл глаза. Они были жёлтыми — не мутно-жёлтыми, как у большинства гоблинов, а яркими, почти светящимися, как два маленьких фонаря в темноте. Он смотрел на мир и понимал его. Не инстинктивно, как животное. Он именно понимал. Видел связь между вещами. Если этот камень острый — им можно разрезать гриб. Если эта лужа глубокая — в ней можно утопить крысу. Если этот гоблин больше и злее — его лучше обходить стороной, пока не станешь сильнее. Он анализировал. Он делал выводы. Он учился.

Через месяц он был размером со взрослого гоблина. Через два — крупнее любого в племени. Его кожа имела не серо-зелёный, а странный медно-коричневый оттенок, который в свете факелов отливал металлом. Его зубы, в отличие от кривых и гнилых зубов сородичей, были ровными и острыми, как лезвия. Его мышцы, питаемые неустанным голодом и постоянной охотой, бугрились под кожей. Он больше не питался грибами и отбросами. Он охотился: на крыс, на пещерных слизней, на других гоблинов, которые были слабее. Он поедал их, и с каждым съеденным сородичем становился сильнее. Как будто поглощал не просто плоть, но саму суть гоблинской расы — её живучесть, её приспособляемость, её бесконечную волю к выживанию.

Другие гоблины начали его бояться. Они расступались, когда он проходил. Они прятали еду. Они отводили глаза. Он чувствовал их страх, и этот страх был ему приятен. Не потому что он был жесток — хотя жестокость была частью его натуры, как и любого гоблина. А потому что страх означал уважение. Признание силы. А сила была единственным, что имело значение в этом мире. Он ещё не знал слова «король». Но он уже понимал концепцию власти.

Племя, в котором он родился, называло себя Кровавыми Когтями — не самое оригинальное имя для гоблинов, но они им гордились. Вождём был старый, жирный гоблин по имени Гракх. Он правил уже много лет, потому что был самым сильным — когда-то. Теперь он был просто самым толстым. Он сидел на куче костей и объедков, которую называл троном, и отдавал приказы, которые никто не выполнял. Гракх был глуп даже по гоблинским меркам, но у него хватало инстинкта удерживать власть: он убивал любого, кто казался ему опасным. Поэтому когда в племени появился странный детёныш, растущий слишком быстро, Гракх приказал его убить. Двое гоблинов — самые крупные из тех, что ещё подчинялись вождю, — отправились выполнять приказ. Они нашли молодого Хата у грибных зарослей. Он ел. Они подошли сзади, думая, что он не заметит.

Он заметил.

Первый гоблин умер мгновенно: Хат развернулся и вцепился ему в горло зубами, просто вырвал кадык. Второй попытался бежать, но Хат догнал его в два прыжка, повалил на землю и забил камнем. Это была первая осознанная битва в его жизни. Он вышел из неё без единой царапины. И тогда он понял: он — не просто гоблин. Он — нечто большее. Эволюция, которая должна была занять тысячелетия, спрессовалась в несколько месяцев. Природа, словно осознав свою ошибку — или, наоборот, наконец-то исправив её, — создала существо, которое соединило в себе гоблинскую живучесть, плодовитость и приспособляемость с разумом, сравнимым с человеческим, и силой, превосходящей орков.

Он вернулся в главную пещеру племени, держа в одной руке голову первого гоблина, а в другой — окровавленный камень. Он шёл медленно, давая всем рассмотреть трофеи. Гоблины расступались. Гракх, увидев его, попытался встать с трона, но Хат уже был рядом. Он не стал говорить. Он просто схватил вождя за горло — так же, как тот когда-то хватал своих врагов, — и сжал. Хруст шейных позвонков был слышен во всей пещере. Тело Гракха рухнуло на кучу костей, которая была его троном. Хат повернулся к племени. И заговорил.

Гоблины не были мастерами красноречия. Их язык состоял из лающих звуков, шипения, щелчков. Но в грубых словах Хата была сила, которую они почувствовали сразу. Он говорил о том, что они живут как черви — в темноте, в грязи, питаясь объедками. Что мир наверху огромен и полон еды, которую нужно только взять. Что люди и эльфы презирают их, но презрение можно обратить в страх. Что гоблинов — тысячи, а будет — миллионы. Что они — не грязь под ногами, а сила, которую никто ещё не оценил. Что он, Хат, поведёт их наверх. И там они возьмут всё, что принадлежит им по праву.

Ему никто не возразил. Никто не осмелился. Он стал вождём в тот же день.

* * *

Последующие месяцы были наполнены кровью. Хат не просто правил — он завоёвывал. Он повёл Кровавые Когти на соседние племена, и те пали одно за другим. Где-то он использовал силу — его тело, уже тогда превосходившее любого гоблина, было оружием, которое не знало пощады. Где-то — хитрость: он устраивал засады, обрушивал тоннели на головы врагов, травил источники воды. Где-то — просто убеждение: он говорил с вождями других племён, и те, кто видел его горящие жёлтые глаза и слышал его голос, часто соглашались присоединиться добровольно. Они чувствовали: за ним будущее. А те, кто не чувствовал, — умирали.

Через три месяца под его командованием было пять племён. Через шесть — двадцать. Через год — все гоблины в радиусе сотен километров признали его власть. Он больше не был просто Хатом. Он стал Хатинчхелохином — именем, которое он придумал сам и которое на гоблинском языке означало «Тот-кто-поднялся-из-глубины-и-поведёт-свой-народ-к-величию». Гоблинский язык был грубым и лающим, но в нём была своя поэзия, если знать, как её услышать.

Став королём, Хатинчхелохин не остановился. Он понимал, что для завоевания поверхности ему нужна не просто орда — ему нужна элита. Военачальники, которые смогут вести легионы в бой, когда он сам будет занят стратегией. Инструменты, которые смогут выполнять сложные задачи — диверсии, шпионаж, точечные удары. И он создал их.

Это было его величайшее открытие. Хатинчхелохин обнаружил, что его сила — та самая аномальная энергия, которая сделала его таким, какой он есть, — может быть передана другим. Он не понимал, как это работает. Не знал, что это — магия, мутация или нечто иное. Он просто знал, что может взять самого сильного, самого свирепого, самого преданного гоблина и вложить в него часть своей сущности. Процесс был мучительным. Гоблин, проходящий через Возвышение, кричал — так кричат только те, чьё тело перестраивается изнутри. Многие умирали, не выдержав трансформации. Но те, кто выживал, становились иными. Крупнее. Сильнее. Умнее. Они сохраняли свою гоблинскую суть, но приобретали качества, делавшие их на голову выше сородичей. Такие гоблины получали титул Опездол — на древнем гоблинском наречии это означало «Несущий Сокрушение» или, в более вольном переводе, «Тот-перед-кем-падают-стены».

Он создал пятерых. Всего пятерых — но каждый из них стоил целой армии.

* * *

Первым был Грыззл Железнозубый. До Возвышения он был обычным воином — сильным, свирепым, но не более. Хатинчхелохин заметил его во время битвы за Подземное Озеро: Грыззл, оставшись без оружия, просто вцепился врагу в горло зубами и перекусил его. Это было впечатляюще. После Возвышения его челюсти обрели чудовищную силу — он мог перекусывать не только кости, но и металл. Его зубы, заточенные до бритвенной остроты, блестели в темноте, и он часто проводил по ним языком — нервный тик, появившийся после трансформации. Грыззл не был стратегом. Он был тараном. Живым орудием разрушения. В бою он просто шёл вперёд, и всё, что оказывалось на его пути, — люди, эльфы, двери, баррикады, — разрывалось в клочья. Его тело покрылось шрамами — он не уклонялся от ударов, потому что не чувствовал их так, как обычные существа. Боль для него была просто сигналом, что он ещё жив и что враг где-то рядом. Он носил титул Опездола Штурма и командовал передовыми отрядами.

Второй была Шепчущая Слизз. До Возвышения она была самкой-разведчицей — маленькой, незаметной, способной пролезть в любую щель. Хатинчхелохин заметил её, когда она в одиночку отравила колодец вражеского племени, убив три десятка гоблинов даже не прикоснувшись к ним. Её Возвышение было самым тонким — он вложил в неё не столько физическую силу, сколько хитрость, скрытность и знание ядов. Она стала мастером теней. Её кожа приобрела способность менять оттенок, сливаясь с окружением. Её глаза-бусины, казалось, видели всё одновременно — она замечала малейшее движение за сотню шагов. Она никогда не участвовала в прямых столкновениях. Её оружием были яды — десятки, сотни различных ядов, которые она варила из грибов, плесени, ядовитых желез пещерных тварей. Она могла отравить целый лагерь, подсыпав порошок в еду. Могла убить часового, просто дунув ему в лицо. Могла сделать так, что вражеский генерал умирал неделями, мучительно, не понимая, что с ним происходит. Она носила титул Опездола Теней и командовала разведкой и диверсиями. Её шёпот был тихим, вкрадчивым, почти ласковым — и те, кто слышал его, редко доживали до утра.

Третьим был Хромой Визг. Он родился калекой — его ноги были раздавлены обвалом, когда он был ещё детёнышем, и с тех пор он не мог ходить. В обычном племени его бы убили или бросили умирать. Но Хатинчхелохин заметил его в одной из завоёванных пещер: Визг, не способный двигаться, командовал обороной так умело, что атакующие потеряли втрое больше бойцов, чем защитники. Он был гениальным тактиком. Его разум работал с невероятной скоростью, просчитывая варианты, предугадывая ходы врага, находя слабые места там, где их, казалось, не было. Хатинчхелохин подверг его Возвышению, и тело Визга изменилось: его руки развились до чудовищной силы и длины, и он научился передвигаться на них с пугающей, паучьей грацией. Он больше не был беспомощен. Но его главным оружием оставался разум. Во время битв он сидел в тылу, в специально оборудованном командном пункте, куда стекалась информация от разведчиков, и отдавал приказы через сигнальщиков. Его голос был высоким и пронзительным — отсюда и имя, — но каждое его слово было точным, как удар копья. Он носил титул Опездола Стратегии и был мозгом армии Хатинчхелохина.

Четвёртым был Чёрный Коготь. О нём не знали почти ничего. До Возвышения он был никем — просто одним из тысяч безликих воинов. Но Хатинчхелохин, обладавший почти сверхъестественным чутьём на таланты, заметил его во время ночной вылазки: этот гоблин двигался в темноте так, будто был её частью. Он прошёл через вражеский лагерь, снял часового, отравил котёл с едой и вернулся обратно — и никто его не заметил. Хатинчхелохин призвал его к себе и подверг Возвышению. Трансформация была самой страшной из всех: Чёрный Коготь потерял голос — возможно, навсегда, — но обрёл взамен способность сливаться с тенями, становиться практически невидимым в темноте, проходить сквозь узкие щели, как дым. Он стал личным убийцей короля. Когда нужно было устранить вражеского вождя, взорвать пороховой склад, выкрасть важные документы — посылали его. Он никогда не говорил. Никогда не улыбался. Никогда не проявлял эмоций. Он просто исчезал — и через несколько дней возвращался с доказательством выполненной работы. Он носил титул Опездола Тьмы и не командовал никем. Он был один. Но одного его было достаточно.

Пятым — и последним — стал Зерзз Неистовый. Он был единственным, кого Возвышение едва не убило. Он был воином — не самым сильным, не самым умелым, но самым яростным. В бою он впадал в такое неистовство, что крушил всё вокруг, не разбирая своих и чужих. Хатинчхелохин увидел в этом потенциал и решил рискнуть. Он вложил в Зерзза столько силы, сколько не вкладывал ни в кого другого. Тело гоблина не выдержало. Его мышцы раздулись, порвав кожу. Кости треснули и срослись заново. Он кричал не переставая три дня и три ночи. А когда трансформация закончилась, Зерзз Неистовый больше не был прежним. Он навсегда остался в состоянии, близком к боевому трансу. Он не чувствовал боли — вообще. Он не знал усталости — вообще. Он не понимал страха — вообще. Его тело стало огромным, перекошенным, покрытым буграми мышц и шрамов. Он не мог говорить — только рычать. Его приходилось сдерживать цепями в перерывах между битвами, потому что иначе он убивал всех, кто оказывался рядом. Но когда его спускали с цепи — враги бежали. Потому что остановить Зерзза было почти невозможно. Только убить. А убить его было почти невозможно. Он носил титул Опездола Ярости и был последним доводом короля. Оружием, которое применяли, только когда всё остальное не сработало.

* * *

Когда все пятеро были созданы, Хатинчхелохин собрал их в своём тронном зале. Это была огромная пещера, которую гоблины расширили и украсили — если это слово вообще применимо к гоблинской эстетике. Стены были увешаны трофеями: черепами врагов, обрывками знамён, кусками доспехов. С потолка свисали светильники, сделанные из черепов пещерных тварей, в которых горел жир. Пол был устлан шкурами. В центре возвышался трон — грубое сооружение из костей, камней и металла, достаточно большое, чтобы вместить фигуру короля.

Хатинчхелохин сидел на троне и смотрел на своих Опездолов. Они стояли перед ним полукругом — такие разные, такие непохожие, но объединённые одним: его волей. Его силой. Его целью.

Грыззл переминался с ноги на ногу, его челюсти постоянно двигались, перетирая невидимую пищу. Шепчущая Слизз сидела на корточках в углу, почти сливаясь с тенью, и её глаза-бусины обшаривали зал в поисках малейших деталей. Хромой Визг висел на своих длинных руках, подтянув бесполезные ноги к груди, и его голова слегка подрагивала — он всегда думал, всегда просчитывал. Чёрный Коготь стоял неподвижно, как статуя, и его присутствие можно было заметить, только если знать, куда смотреть. Зерзз сидел на полу, закованный в цепи, которые удерживали четверо дюжих гоблинов, и глухо рычал, скаля зубы.

Хатинчхелохин заговорил. Его голос — скрежещущий, лающий, но удивительно музыкальный по-своему — разнёсся под сводами пещеры.

— Вы — мои Опездолы. Вы — те, перед кем падут стены. Вы — мои руки, мои глаза, мои зубы, моя воля. Я создал вас. Я возвысил вас из грязи, из которой мы все вышли. И теперь вы поможете мне возвысить наш народ. Слишком долго мы жили в темноте, питались объедками, умирали от голода и болезней, пока те, наверху, грелись в лучах солнца. Слишком долго они смотрели на нас как на грязь. Как на вредителей. Как на то, что можно раздавить сапогом и забыть. Я помню. Я помню каждое унижение. Каждый пинок. Каждый презрительный взгляд. И я знаю: вы тоже помните. Все мы помним.

Он замолчал, обводя их взглядом. Жёлтые глаза горели в полумраке.

— Они думают, что мы — расходный материал, — продолжил он. — Пусть думают. Мы и есть расходный материал. Мы — волна. Волна не боится потерь. Волна не чувствует боли. Волна просто накатывает, снова и снова, пока не смоет всё на своём пути. Мы захлестнём их. Мы поглотим их. Мы построим нашу империю на их костях. И когда последний человек будет умирать, глядя на нас снизу вверх, он поймёт: мы — не грязь. Мы — будущее. Они — прошлое. А прошлое должно быть погребено.

Он встал с трона, и его фигура — высокая, мускулистая, с медно-коричневой кожей, блестящей в свете факелов, — казалась высеченной из камня.

— Мы выступаем, — сказал он. — Орда уже готова. Тысячи и тысячи ждут только приказа. Грыззл, ты поведёшь авангард. Твои челюсти разорвут их строй. Слизз, ты пойдёшь впереди — ты отравишь их колодцы и убьёшь их часовых. Визг, ты будешь моим голосом на поле боя — никто не знает тактику лучше тебя. Чёрный Коготь… ты знаешь, что делать. А Зерзза мы прибережём для особого случая. Пусть враги пока не знают, что их ждёт.

Он поднял руку — широкую, с длинными пальцами, заканчивающимися острыми когтями.

— Мы идём наверх, — произнёс он. — И горе тем, кто встанет у нас на пути.

Опездолы ответили. Грыззл зарычал, лязгнув зубами. Шепчущая Слизз издала тихий, свистящий смешок. Хромой Визг ударил кулаками по полу и заскрежетал. Чёрный Коготь просто исчез — растворился в тенях, чтобы начать свою работу. А Зерзз Неистовый дёрнул цепи так, что четверо гоблинов, удерживавших его, пошатнулись, и издал такой рёв, что каменная крошка посыпалась с потолка.

Хатинчхелохин смотрел на них и чувствовал гордость. Да, гордость. Он, гоблин, существо, которое, по мнению всего мира, не способно на высшие чувства, — он чувствовал гордость за свой народ. За свою армию. За свою месть, которая вот-вот обрушится на ничего не подозревающий мир.

* * *

Великий Исход начался на рассвете — хотя под землёй не было ни рассветов, ни закатов, и гоблины ориентировались по внутреннему чувству времени, отточенному поколениями. Орда двинулась вверх. Бесконечные колонны гоблинов заполнили тоннели, как вода заполняет русло реки. Их топот сливался в низкий, утробный гул, который, казалось, заставлял дрожать сами камни. Они шли с оружием: грубо выкованные мечи, дубины, усеянные гвоздями, копья из заточенных костей, луки из крысиных жил, щиты из панцирей пещерных жуков. Ничего изящного. Ничего сложного. Но этого было достаточно. Потому что когда на тебя идёт орда, качество оружия не имеет значения. Важно только количество.

Впереди, на острие авангарда, шёл Грыззл Железнозубый. Его челюсти постоянно двигались, перетирая невидимую пищу, а глаза горели предвкушением. За ним — отборные воины, самые сильные и свирепые гоблины, прошедшие через десятки битв. Они шли молча — только топот ног и лязг оружия. Они знали, что Грыззл не терпит болтовни в строю.

Где-то далеко впереди, уже на поверхности, Шепчущая Слизз и её отряд теней делали свою работу. Они просачивались через трещины в земле, через заброшенные колодцы, через старые шахты. Они отравляли источники воды — не сильно, не чтобы убить всех сразу, а чтобы вызвать болезни, ослабить, посеять панику. Они убивали часовых на дальних заставах — тихо, бесшумно, оставляя тела там, где их найдут не сразу. Они сеяли страх. А страх был оружием не менее сильным, чем меч.

Хромой Визг двигался вместе с основными силами, но не в строю. Его несли на специальных носилках — он не мог ходить сам, но это не имело значения. Его разум работал, просчитывая маршруты, оценивая возможные угрозы, составляя планы на случай неожиданностей. Он знал карту поверхности — гоблины-разведчики составляли её годами, — и сейчас он мысленно накладывал на неё маршрут орды, отмечая места для лагерей, для засад, для возможных битв. Он был спокоен. Он всегда был спокоен перед бурей.

Чёрный Коготь уже исчез. Никто не знал, где он и что делает. Но Хатинчхелохин знал: он там, где нужно. Он всегда там, где нужно.

Зерзза Неистового везли отдельно — в массивной клетке на колёсах, запряжённой шестью самыми сильными гоблинами. Его цепи были закреплены так, чтобы он не мог освободиться раньше времени. Он рычал, бился о прутья, но клетка держала. Его время ещё не пришло.

А сам Хатинчхелохин ехал в центре орды, на платформе, которую несли двенадцать гоблинов. Он не нуждался в этом — он мог идти пешком, и его шаги были быстрее, чем у большинства. Но король должен возвышаться над подданными. Король должен быть виден. И он был виден: высокая фигура с медно-коричневой кожей, с горящими жёлтыми глазами, в грубой, но внушительной броне из костяных пластин и металлических обломков. Он смотрел вперёд, в темноту тоннеля, которая постепенно начинала светлеть. Там, впереди, был выход. Там, впереди, был свет. Там, впереди, был мир, который ничего не знал о грядущей буре.

И Хатинчхелохин улыбнулся. Его улыбка была жуткой — слишком широкой, слишком острой, слишком полной предвкушения. Он провёл языком по заточенным зубам и тихо, почти ласково, произнёс:

— Скоро.

Орда продолжала подниматься. Час за часом, миля за милей. И где-то там, наверху, под солнцем, которого гоблины никогда не видели, ничего не подозревающие люди занимались своими делами. Они не знали, что идёт. Не знали, что в темноте под их ногами зреет буря. Не знали, что история их мира вот-вот изменится навсегда. Но они узнают. Очень скоро узнают.