Он работал.

Работал как одержимый, как машина, как существо, которому не нужен ни сон, ни отдых, ни пища — только блоки, только схемы, только бесконечное, монотонное движение: поставить блок, разбить блок, переставить блок, улучшить блок. Руки мелькали, интерфейс мерцал перед глазами, инвентарь наполнялся и опустошался, наполнялся и опустошался. Жека не спал. Он не помнил, когда спал в последний раз. Он не помнил, когда ел. Он просто смотрел на шкалу голода, когда она падала, и механически закидывал в рот курицу. Вкуса не было. Текстура была. Насыщение было. Вкуса не было. Он старался об этом не думать. Он вообще старался не думать. Думать было опасно. Думать значило слышать голос. А голос он слышать не хотел.

Но голос не уходил. Он стал настойчивее. Он больше не ждал, пока Жека останется один в тишине, — он приходил, когда хотел. Во время работы. Во время стройки. Во время битвы с редстоун-схемами. Он звучал в голове, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. И с каждым днём его вопросы становились всё более жестокими.

— Ты помнишь её лицо? — спросил голос однажды, когда Жека выкладывал очередную стену из обсидиановых блоков.

Жека замер. Он знал, о ком речь. Он попытался не думать, но голос не дал.

— Жена барона. Та, которую ты убил первой. Ты помнишь её лицо?

Жека молчал. Он помнил. Она стояла у камина, прижимая к себе дочерей. Она смотрела на него — не с мольбой, не с ужасом, а с каким-то странным, почти царственным достоинством. Она не просила пощады. Она просто смотрела. А он ударил. Просто так. Из любопытства. Проверить, выпадет ли лут.

— Она была живой, — сказал голос. — Она любила своих дочерей. Она любила своего мужа. У неё были мечты. Воспоминания. Любимые блюда. Книги, которые она читала у камина. Ты уничтожил всё это. За секунду. Ради лута, которого не было.

— Я не знал, — прошептал Жека. Его руки, державшие блок обсидиана, дрожали. — Я думал, это игра. Я думал, они не настоящие.

— А солдаты? — продолжал голос. — Тысячи солдат, которых ты убил стреломётами, пушками, големами. У каждого из них была семья. Мать. Отец. Жена. Дети. Они шли в бой, потому что защищали свой дом. А ты кромсал их, как сорняки, и смеялся. Ты смеялся, Женя. Ты называл это «фармом».

Жека закрыл глаза. Перед мысленным взором пронеслись картины: поле перед первой крепостью, усеянное трупами. Мухи. Стервятники. Запах, от которого жители деревни умирали медленной смертью. Он тогда просто ушёл. Просто забыл о них. Оставил гнить.

— Ты оставил их гнить, — повторил голос, словно читая его мысли. — Ты построил новую крепость и забыл о старой. А люди, которых ты называл своими «эн-пэ-си», умирали от болезней, от голода, от вони. Дети умирали, Женя. Маленькие дети. Ты даже не заметил.

— Я не… — Жека осёкся. — Я не хотел. Я просто…

— Ты просто играл, — закончил голос. — Ты всегда просто играл. Но игра закончилась. А мёртвые остались мёртвыми. И ты не можешь их воскресить. Ты не можешь ничего исправить. Ты можешь только строить. Строить, строить, строить, пока не забудешь. Но ты не забудешь. Я не дам тебе забыть.

Жека закричал. Он бросил блок обсидиана в стену, и тот разлетелся на осколки. Он схватился за голову, упал на колени, зажмурился, пытаясь заглушить голос, но голос звучал громче, чем когда-либо.

— Ты чудовище, Женя. Ты хуже демонов. Демоны хотя бы знают, что они творят зло. А ты творил зло и называл это игрой. Ты убивал и называл это фармом. Ты держал людей на поводке и называл это коллекционированием. Ты — монстр. И ты знаешь это. Ты всегда знал. Ты просто боялся признать.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал Жека, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, от колонн, от пола из масок. — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

Он бил кулаками по полу. Квадратными, синими, нечеловеческими кулаками. Он бил, пока маски под ним не начали трескаться. Тысячи лиц, застывших в безмолвном крике, разбивались вдребезги. А он всё бил и бил, и кричал, и не мог остановиться.

И вдруг он почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Кто-то положил руку ему на плечо. Жека замер. Он медленно, очень медленно поднял голову. Рядом с ним, опустившись на колени, сидела Герцогиня. Её белые глаза смотрели на него — не с ужасом, не с презрением, не с торжеством. С чем-то другим. С чем-то, чего Жека не видел ни у кого из обитателей этого мира. С пониманием.

— Ты слышал его, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

Жека смотрел на неё, не в силах говорить. Его грудь вздымалась, хотя дыхания не было. Его руки дрожали, хотя мышцы были квадратными и неестественными. Его глаза, фиолетовые и пустые, сейчас были полны такой боли, какой Герцогиня не видела ни у одного смертного.

— Ты слышал его, — повторила она. — Голос. Тот, что приходит после победы над Монархом. Он говорит с тобой.

— Откуда ты… — голос Жеки сорвался. — Откуда ты знаешь?

— Потому что я слышала его тоже, — ответила Герцогиня. — Давно. Очень давно. Когда я ещё была смертной.

Жека уставился на неё. Герцогиня, демонесса Пустоты, существо, которое он победил, пленил, держал на поводке, — она когда-то была смертной? Он никогда не спрашивал. Ему никогда не приходило в голову спрашивать. Она была мобом. Элитным мобом. Лутом. А у мобов нет предыстории. Но сейчас, глядя в её белые глаза, он вдруг понял, что ошивался. У всех есть предыстория. Даже у мобов. Даже у демонов. Даже у него самого.

— Я была человеком, — сказала Герцогиня. — Очень давно. В мире, которого больше нет. Я была жрицей. Я служила богам, которые умерли. И когда мой мир был разрушен, я попала в Лабиринт. Монарх взял меня. Он выпил мою душу, выпил мои воспоминания, выпил всё, что делало меня мной. И оставил только пустоту. Только тишину. Только ту часть меня, которая молчала.

Она замолчала. Её рука всё ещё лежала на плече Жеки.

— Я знаю, что значит слышать голос, который говорит тебе правду. Я знаю, что значит не хотеть её слышать. Я знаю, что значит бояться. Не врага. Не смерти. А самого себя. Того, что ты сделал. Того, кем ты стал. Я знаю это, Жека. Я прожила с этим десять тысяч лет.

Жека смотрел на неё. Впервые за всё время он смотрел на неё не как на моба. Не как на NPC. Не как на трофей. А как на существо, которое что-то чувствует. Что-то помнит. Что-то понимает. И в этот момент что-то в нём треснуло. Не снаружи. Внутри. Стена, которую он строил, дала трещину.

— Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я не знаю, кто я. Я не знаю, жив я или мёртв. Я не знаю, игра это или реальность. Я не знаю ничего. Всё, что я умею, — это строить. И убивать. И я убил столько… столько людей… и я даже не знал… я думал…

Он осёкся. Слова застряли в горле. Герцогиня молча смотрела на него, и её белые глаза были как два омута — глубокие, бездонные, но не холодные. Тёплые. Она не осуждала его. Она не оправдывала. Она просто была рядом.

— Ты спрашиваешь, что делать, — сказала она. — Я не знаю ответа. Я тоже его не знала. Когда я стала демоном, когда я осознала, что натворила за тысячелетия служения Монарху, я тоже хотела умереть. Но я не могла. Демоны не умирают так легко. И тогда я решила: если я не могу умереть, я буду служить. Тому, кто достоин. Тому, кто не такой, как Монарх. Тому, кто, может быть, сможет всё исправить.

— Я не достоин, — сказал Жека. — Ты слышала голос. Ты знаешь, что я сделал. Я — чудовище.

— Да, — согласилась Герцогиня. — Ты сделал ужасные вещи. Ты убивал. Ты разрушал. Ты не понимал, что творишь. Но теперь ты понимаешь. И это меняет всё.

— Ничего это не меняет! — выкрикнул Жека. — Мёртвые останутся мёртвыми! Я не могу их вернуть! Я не могу ничего исправить! Что толку от того, что я теперь понимаю, если ничего нельзя изменить?!

— Ты можешь изменить будущее, — сказала Герцогиня. — Ты можешь перестать убивать. Ты можешь перестать разрушать. Ты можешь использовать свою силу не для фарма, а для… для чего-то другого. Я не знаю, для чего именно. Я не человек. Я демон. Я не умею надеяться. Но я умею ждать. Я ждала десять тысяч лет. И я дождалась тебя. Может быть, и ты дождёшься ответа.

Жека молчал. Он смотрел на неё — на демонессу, которая когда-то была человеком, которая была его пленницей, а теперь сидела рядом и говорила слова, которые он никогда не ожидал услышать. От кого угодно. Особенно от неё. Он почувствовал, как что-то внутри него медленно, очень медленно начинает меняться. Не исчезать. Не затихать. А именно меняться. Как будто лёд, который сковывал его сердце, начал таять. Не весь. Только краешек. Но этого было достаточно.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Почти неслышно.

Герцогиня кивнула. Она убрала руку с его плеча и встала. Её поводок всё ещё висел на шее. Жека посмотрел на него — на эту тонкую верёвку, символ его власти, его превосходства, его игры, — и вдруг понял, что больше не хочет её держать. Он протянул руку. Отстегнул поводок. Тот упал на пол, на разбитые маски.

— Ты свободна, — сказал он. — Если хочешь — уходи. Если хочешь — останься. Я больше не буду тебя держать. Я больше никого не буду держать.

Герцогиня посмотрела на упавший поводок. Потом на Жеку. Потом снова на поводок. Она наклонилась, подняла его — медленно, как будто он был живым, — и положила на верстак.

— Я останусь, — сказала она. — Не потому, что должна. А потому, что хочу. Ты — первый, кто спросил меня, чего я хочу. За десять тысяч лет — первый.

Она повернулась и пошла к выходу. Её поступь была всё так же плавна, её белые глаза всё так же светились в темноте. Но что-то в ней изменилось. Или, может быть, что-то изменилось в Жеке. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри, где раньше была только пустота, зарождается что-то новое. Не надежда. Не вера. Не счастье. Просто крошечный, едва заметный росток. Росток чего-то, чему он ещё не знал названия. Может быть, это было начало пути. Может быть, начало искупления. А может быть, просто начало новой игры — такой, в которую он ещё никогда не играл. Игры, где NPC не исчезают после диалога. Где лут — не главное. Где можно просто быть. Не игроком. Не богом. Не чудовищем. А просто Жекой.