СТИВ / ШКОЛЬНИК
Деревня обнаружилась на третье утро.
Жека шёл через лес, прорубая себе дорогу железным топором (зачарованным на эффективность, между прочим, — книжку нашёл в какой-то заброшенной башне, которую он, естественно, разобрал по камешку), и параллельно матерился. Потому что мобы здесь были странные. Неправильные. Какой-то левый мод, честное слово. В первую ночь на него вылезла тварь — представьте себе гигантскую многоножку метра три длиной, покрытую костяными пластинами, с человеческим лицом на переднем сегменте. Лицо улыбалось. Жека тогда чуть не поседел, если бы в этом квадратном теле вообще можно было седеть. Зато опыта с неё насыпалось — мама не горюй. И какие-то хитиновые пластины выпали, которые он, недолго думая, использовал вместо кожи для брони.
— Кринжовые мобы, конечно, — бормотал Жека, перерубая очередное дерево и попутно уклоняясь от какой-то летучей твари, похожей на помесь летучей мыши с дикобразом. — Дизайнеру руки оторвать. А, стоп, это ж нейросетка генерила, наверное. Тогда норм.
Тварь спикировала на него, растопырив иглы. Жека даже уворачиваться не стал — принял на щит, который сляпал из тех самых хитиновых пластин, и тут же рубанул мечом. Тварь разлетелась облачком фиолетовых частиц (ну хоть это как в нормальной игре), оставив после себя три иглы и какой-то серый порошок.
— Лут так себе, — прокомментировал Жека, подбирая предметы. — Порошок… это типа ганпорох? Или костная мука? Ладно, потом разберусь. В сундук пока.
Он закинул всё в инвентарь и продолжил путь. Пейзаж вокруг постепенно менялся. Лес редел, появлялись прогалины, ручьи, какие-то каменные развалины, которые Жека тоже разобрал на булыжник, не задумываясь. Из одного особенно красивого резного камня (там ещё барельеф какой-то был, типа змея с короной) он наделал печек. Ну а что? Камень и камень. Текстура приятная, серенькая.
К полудню он вышел на опушку и замер.
В долине, раскинувшейся между двух пологих холмов, стояла деревня. Не «деревня» как в оригинальном Minecraft, с тупыми квадратными домами и жителями-носачами, а настоящая, живая, реалистичная. Ну, насколько вообще может быть реалистичной деревня в виртуальной игре. Каменные дома с соломенными крышами, дымки над трубами, огороды, заборы, колодец посередине, узкие улочки, мощёные булыжником. И люди. Много людей. Маленькие, суетливые, они что-то таскали, копались в грядках, переговаривались.
— ОПА! — заорал Жека радостно. — ДЕРЕВНЯ! Жители! Ну наконец-то! А то я уж думал, тут вообще одни мобы. Так, чё у нас с изумрудами?.. А, точно, пока нету. Ну ничего, щас нафармим!
Он бодро зашагал вниз по склону, даже не пытаясь скрываться. А чего скрываться-то? Это же мирная зона (пока ночь не наступит). Сейчас он найдёт главного жителя, поторгует, поставит кровать, заспавнится, а потом начнёт прокачивать эту деревню. Заборчик починит, големов наделает, может, ферму жителей замутит, если тут механика размножения работает.
Вблизи деревня выглядела ещё круче. Графика — просто улёт. Каждый камушек на мостовой прорисован, на ставнях узоры, из труб пахнет дымом, где-то мычит корова, где-то кудахчут куры. Жители, заметив его, замерли. Просто встали как вкопанные и уставились. Их лица — вполне человеческие, не квадратные, с нормальными глазами, носами, ртами — выражали целую гамму эмоций: страх, изумление, недоверие.
— Анимация, кстати, неплохая, — одобрил Жека. — ИИ, что ли, управляет? Эй, жители! Я свой! Не агритесь!
Он поднял руку в приветственном жесте. Жители не шелохнулись. Тогда он просто прошёл мимо них, оглядываясь по сторонам в поисках самого большого дома. Ну да, вон тот, с башенкой, явно дом старосты или типа того. Там наверняка сундуки есть.
Внезапно один из жителей — старик с седой бородой и посохом — вышел вперёд и что-то произнёс. Голос у него был дребезжащий, торжественный, но для Жеки это звучало как типичная игровая тарабарщина. Ну, знаете, как в симсах — «бла-бла-бла-шушу-мля». Или как в старых RPG, где NPC бубнят фоновые фразы.
— Ага, диалог, — кивнул Жека. — Так, давай, мужик, квесты давай. Что там у вас? Монстры замучали? Ресурсов не хватает? Дочь украли? Говори быстрее, у меня время ограничено.
Старик продолжал что-то вещать. Жека вздохнул и открыл инвентарь. Пока этот NPC прогружается, можно хоть вещи пересортировать. Он начал перекладывать булыжник в отдельный слот, попутно скрафтил ещё несколько печек (камень из развалин как раз закончился, проклятые печки жрут по восемь блоков) и заодно переплавил немного железной руды в слитки. Старик всё говорил и говорил. Потом к нему присоединились ещё несколько жителей — женщина с ребёнком на руках, мужик в кожаном фартуке (кузнец, наверное), два парня с вилами, — и все они начали что-то говорить хором. Тарабарщина становилась всё громче.
— Да заткнитесь вы, блин! — не выдержал Жека. — Ничё не понятно! Дайте нормальные субтитры! Что за кривой перевод? Квест где? Где значок задания над головой? Где восклицательный знак, я вас спрашиваю?
Он махнул рукой, задев ближайшего жителя — того самого мужика в фартуке, — и тот отлетел в сторону, кубарем покатившись по мостовой. Жека замер.
— Ой. Сори, мужик. Я не хотел. Это хитбокс у меня кривой. Ты там живой?
Мужик в фартуке застонал, попытался встать, но рухнул обратно. Из разбитой губы потекла кровь — красная, яркая, слишком детализированная для обычной игры. Жека поморщился.
— Блин, графон-то какой жуткий. Нафига такую жестокость в пиксельной игре? Ладно, давай, регенируйся. У тебя там хп, наверное, ещё дофига. А я пока…
Он не договорил. Потому что солнце внезапно зашло за тучу — большую, чёрную, наползающую с востока, — и по улице пронёсся ледяной ветер. Жители замерли все разом, как по команде. А потом дружно повернули головы в сторону леса.
Из-за деревьев, медленно и страшно, выходили твари.
Это были не мобы из Minecraft. Жека понял это сразу, ещё до того, как мозг успел обработать увиденное. Инстинкт — тот самый геймерский инстинкт, который вырабатывается сотнями часов в хоррорах, — взвыл сиреной: «ОПАСНОСТЬ. НЕ СТАНДАРТНЫЙ МОБ. БЕГИ». Существа выглядели как помесь волков и людей — длинные, тощие, серые, с вывернутыми суставами и мордами, похожими на собачьи, но с человеческими глазами. Глаза были абсолютно белые, без зрачков, и светились. Они двигались бесшумно, низко пригибаясь к земле, и их было много. Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Они вытекали из леса, как серый туман, и заполняли пространство перед деревенскими воротами.
— Оборотни? — пробормотал Жека. — Или типа вендиго? Блин, да какая разница. Мобы. Много мобов. Сейчас будет замес!
Он ухмыльнулся и вытащил меч.
Наконец-то. Нормальный фарм. А то он уже заскучал.
МИР / ОБИТАТЕЛИ
Староста Эрланд, восьмидесятитрёхлетний хранитель Нижней Долины, ветеран трёх войн и бывший капитан городской стражи Крагенора, прожил достаточно долго, чтобы не бояться ничего. Ни людей, ни зверей, ни даже смерти, которая уже дважды стояла у его порога и дважды уходила ни с чем. Но когда утром третьего дня с холма спустился Синий Великан, Эрланд почувствовал, как внутри что-то обрывается — тонкая ниточка, связывающая его с привычным миром, с пониманием того, что возможно, а что нет.
Великан был именно таким, как описывали гонцы из Чащи, прибежавшие два дня назад с дикими глазами и трясущимися руками. Два метра ростом. Сложен как бог. Одежды цвета неба. Движения лёгкие, почти танцующие. И фиолетовые глаза, которые смотрели сквозь людей, словно тех и не существовало.
— Праотцы, защитите нас, — прошептал Эрланд, сжимая посох. — Это он. Разрушитель.
Великан прошёл по главной улице так, словно деревня принадлежала ему от начала времён. Он оглядывался по сторонам с любопытством сытого кота, разглядывал дома, заборы, колодец, улыбался, иногда кивал, словно одобрял увиденное. На приветствия он не отвечал. На вопросы не реагировал. Когда маленькая Лирра, дочь пекаря, подбежала к нему с цветком в руке (дети всегда бесстрашны, потому что не понимают), он просто перешагнул через неё, даже не заметив. Лирра осталась стоять посреди улицы с протянутой рукой и цветком, который медленно увядал в её пальцах.
Эрланд попытался заговорить с пришельцем на всех известных ему языках: на всеобщем, на древнем наречии Чащи, на гномьем торговом, на эльфийском певучем, даже на грубом диалекте орков, который он выучил когда-то в плену. Великан слушал с вежливым, но абсолютно пустым выражением лица. Потом открыл рот и произнёс несколько слов. Голос его гремел, как камнепад. Язык был не похож ни на что. Резкие, рубленые слоги вперемешку с гортанными звуками и странным присвистом. «Тарабарщина», «субтитры», «кринж» — слова падали из его рта, как булыжники, и каждое ощущалось как удар.
А потом, когда кузнец Хродгар — горячий, вспыльчивый, всегда лезущий вперёд — попытался встать у него на пути, требуя объяснений, Великан просто махнул рукой. Небрежно. Даже не глядя. И Хродгар, здоровый мужик под два метра ростом, весящий как два мешка зерна, отлетел в сторону и врезался в стену собственной кузницы. Кровь из разбитой губы закапала на землю, и Эрланд увидел, как Великан поморщился. Не от сочувствия — от брезгливости. Так человек морщится, раздавив слизняка.
— Он не считает нас людьми, — тихо сказала старая Хильда, знахарка. — Посмотри в его глаза, Эрланд. Для него мы — звери. Букашки. В лучшем случае — полезные вещи.
Это было правдой. Страшной, леденящей правдой. Синий Великан смотрел на жителей деревни, как смотрят на кур в курятнике. С лёгким интересом, иногда с раздражением, но без единой искры понимания того, что перед ним живые, мыслящие, чувствующие существа.
А потом пришли йотуны.
Их назвали йотунами ещё во времена Первой Империи — в честь древних великанов из легенд. Но легенды врали. Йотуны не были великанами. Они были порождениями Той Стороны, тварями, которые просачивались в мир через трещины в ткани реальности. Серые, тощие, с конечностями, вывернутыми под невозможными углами, они двигались как сломанные марионетки, управляемые безумным кукловодом. Их морды напоминали собачьи, но глаза — белые, светящиеся, без зрачков — были человеческими. Говорили, что йотуны когда-то были людьми. Говорили, что они до сих пор помнят себя. Говорили, что их можно услышать по ночам — они шепчут молитвы на мёртвых языках, умоляя о смерти.
Но они не умирали. Их можно было ранить, разрубить, сжечь — они всё равно вставали, истекая чёрным дымом вместо крови. Только серебро останавливало их. Только серебро и древние заклинания, которые почти забыты.
В этом году йотуны пришли рано. Слишком рано. Обычно они появлялись к концу осени, когда мир истончался перед зимним солнцестоянием, но сейчас был только конец лета, и никто не готовился к осаде. Запасы серебра лежали в сундуках, не переплавленные в наконечники. Защитные руны не обновлены. Стены не усилены. Эрланд понял это в тот миг, когда увидел серую волну, вытекающую из леса, — и понял также, что деревня обречена.
— ВСЕ В УБЕЖИЩЕ! — закричал он, перекрывая нарастающий вой. — ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ — В ПОГРЕБ! МУЖЧИНЫ — СЕРЕБРО И ОГОНЬ! ЖИВО!
Жители бросились врассыпную. Кто-то побежал к кузнице за серебряными болванками. Кто-то хватал факелы. Кто-то просто падал на колени и начинал молиться. Эрланд, стиснув посох, смотрел на приближающуюся смерть и прикидывал, сколько у них времени. Минута? Две? Йотуны двигались медленно, но расстояние было небольшим. Они втягивали воздух своими собачьими носами, принюхивались, и их белые глаза разгорались всё ярче. Они чуяли страх. Они чуяли добычу.
А потом Синий Великан сделал шаг вперёд. И ещё один. И ещё. Он прошёл через толпу обезумевших жителей, как нож сквозь масло, и встал прямо на пути у серой волны. В правой руке у него появился меч — длинный, блестящий, фиолетово-синий, словно выкованный из застывшей молнии. В левой — щит из какого-то тёмного, поблёскивающего материала. Великан широко улыбнулся, и эта улыбка — спокойная, предвкушающая, почти счастливая — напугала Эрланда больше, чем все йотуны вместе взятые.
Великан что-то сказал — короткую, рубленую фразу, в которой Эрланд не понял ни слова, но интонация была до ужаса знакомой. Так говорили ветераны в тавернах Крагенора перед боем. Так говорил сам Эрланд много лет назад, когда ещё был молод и глуп и считал войну весёлой игрой.
«Наконец-то. Нормальный фарм.»
А потом начался бой. И это был не бой. Это была резня.
Первого йотуна Великан разрубил пополам одним ударом. Просто шагнул вперёд, коротко взмахнул мечом, и тварь развалилась на две части, которые тут же начали превращаться в чёрный дым и мелкие, светящиеся частицы. Второго Великан проткнул насквозь, провернул меч в ране, выдернул и тут же, не глядя, отсёк голову третьему, который заходил сбоку. Йотуны набросились на него всей стаей — они умели координироваться, они были умны, слишком умны для животных, — но Великан двигался с неестественной, геометрической точностью. Он не уворачивался — он просто знал, куда нанесут удар за секунду до того, как удар наносился. Его щит блокировал когти, клыки, целые тела, которые бросались на него сверху. Его меч описывал ровные, экономные дуги, и каждый взмах означал смерть.
Четыре удара. Восемь. Двенадцать. Двадцать. Йотуны падали, превращались в дым, исчезали, оставляя после себя странные предметы — дымящиеся клыки, светящиеся сгустки слизи, осколки костей, — и Великан, не прекращая боя, ловко подбирал эти предметы, и они исчезали в его невидимом хранилище. Он собирал трофеи. Он фармил лут.
Эрланд стоял, прижавшись спиной к стене колодца, и смотрел. Он больше не мог двигаться. Не мог говорить. Не мог даже молиться. То, что он видел, было за гранью понимания. Йотуны — бич долины, ночной кошмар, твари, которые вырезали целые гарнизоны, — умирали десятками, как мухи, как сорняки под косой, как… как мобы. Как что-то незначительное.
А потом Великан начал смеяться. Он смеялся, уклоняясь от когтей очередной твари, смеялся, загоняя меч в чью-то глотку, смеялся, подбирая очередной трофей. Его смех разносился над деревней, перекрывая вой йотунов и крики людей, и это был самый страшный звук из всех. Потому что в этом смехе не было ни злобы, ни безумия. В нём была чистая, незамутнённая радость. Так смеётся ребёнок, дорвавшийся до любимой игрушки. Так смеётся игрок, которому наконец-то выпал хороший данж.
Через несколько минут всё было кончено. Последний йотун попытался бежать, но Великан догнал его в два гигантских прыжка и прикончил у самой кромки леса. Потом он вернулся к деревне, всё ещё улыбаясь, и начал деловито обходить улицы, подбирая оставшиеся трофеи. Жители жались к стенам, прятались за бочками, выглядывали из окон. Никто не решался подойти. Никто не решался заговорить.
Староста Эрланд заставил себя выпрямиться. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Он вышел на середину площади, где Великан как раз перебирал свои трофеи — странные, светящиеся предметы, плавающие в воздухе перед его лицом.
— Ты спас нас, — сказал Эрланд дрожащим голосом. — Кто бы ты ни был… Ты спас нас. Мы у тебя в долгу. Вечном долгу. Назови свою цену, и мы отдадим всё, что…
Великан поднял взгляд. Их глаза встретились — старческие, выцветшие глаза Эрланда и ярко-фиолетовые, чужие глаза пришельца. И в этих фиолетовых глазах не было ничего. Вообще ничего. Ни узнавания, ни интереса, ни даже раздражения. Просто пустота. Так смотрит человек на навязчивую рекламу, которую нужно поскорее закрыть.
— Ага, — сказал Великан и отвернулся. — Диалог заскриптованный. Ладно, мужик, потом поболтаем. У меня тут лут надо рассортировать.
И он ушёл. Просто развернулся и зашагал к самому большому дому в деревне — к дому старосты. К дому Эрланда. Зашёл внутрь, не постучавшись, не спросив разрешения. Через секунду из дома донёсся грохот, треск ломающейся мебели и довольный возглас. Эрланд, холодея, понял, что Великан нашёл подвал с припасами. Их зимние запасы. Их серебро. Их ценности.
— Он спас нас, — прошептала Хильда, появляясь рядом. — Он спас нас, Эрланд. Может быть… может быть, он послан богами?
— Богами? — переспросил Эрланд, глядя, как из трубы его собственного дома поднимается дым — Великан разжёг камин. — Посмотри на него, Хильда. Посмотри в его глаза. Боги не посылают таких. Боги вообще не посылают никого. Это что-то другое. Что-то, чему у нас нет названия.
Из дома донёсся ещё один грохот, потом звук, похожий на распиливание досок, и довольное «О, да тут целый сундук! А я всё думал, где местные схроны!».
— Он говорит о сундуках, — тихо перевела Мирра, которая прибежала из Чащи вместе с гонцами. — Он ищет сундуки. Он всегда ищет сундуки.
— Зачем ему сундуки? — спросил кто-то из толпы.
— Потому что в них лежит лут, — ответила Мирра. — Я слышала это слово. Лут. Это значит… ценность. Добыча. То, что можно забрать. Для него мы — источник лута. Не люди. Не живые. Просто сундуки, которые можно открыть.
Толпа загудела. Кто-то предлагал напасть на чужака, пока он занят. Кто-то — бежать из деревни, пока не поздно. Кто-то — поклониться ему как божеству и надеяться на милость. Эрланд молчал. Он смотрел на свой дом, на дым из трубы, на свет в окнах, и думал о том, что этот день изменил всё. Что мир, в котором йотуны боялись людей, кончился. Начался мир, в котором все — и люди, и йотуны, и боги, и демоны — должны бояться кого-то другого.
Великан вышел из дома. В руках у него был большой свёрток — скатерть, в которую он завернул всё содержимое подвала. Серебряные слитки. Золотые монеты. Драгоценные камни, которые Эрланд собирал всю жизнь. Даже фамильный меч — стальной, с рунной гравировкой, прошедший с ним три войны. Великан держал всё это небрежно, как мешок с картошкой.
— Так, — сказал он громко и довольно. — Теперь база. Значит, план такой: тут у нас будет главный хаб. Дома я чутка перестрою, вы не против. Ну, то есть вы против, но мне пофиг, вы NPC. Забор надо улучшить. Освещения добавить, факелов наделаю. И надо разобраться, где тут ближайшая шахта. Я видел пещеру у холма, там наверняка уголь и железо.
Он говорил и говорил, размахивая руками, и его слова — чужие, непонятные, угловатые — падали на площадь, как камни. Жители стояли и слушали, замерев в жутком, неестественном молчании. А потом Великан достал свои доски (доски! обычные доски из его хранилища!) и начал строить. Прямо на площади. Без разрешения. Без объяснений. Он ставил блоки с той же скоростью, с какой только что убивал йотунов, — быстро, точно, уверенно. Через минуту на мостовой вырос уродливый деревянный ящик с железной дверью.
— Временный склад, — объяснил Великан сам себе. — Потом сделаю нормальный, из камня. И с ловушками. А то тут мобы по ночам шарятся. Хотя… стоп. А где тут, кстати, спавнер? Должен же быть где-то спавнер, если столько мобов лезет. Надо найти и сломать. Или зафармить. О, ТОЧНО! Я сделаю фармилку!
Он засмеялся опять — тем же беззаботным, детским смехом, — и принялся выкладывать на земле контуры будущей постройки. Жители расступились. Никто не пытался его остановить. Никто даже не пытался заговорить. Эрланд смотрел, как чужая, геометрически ровная постройка растёт на древней, вымощенной предками площади, и чувствовал, как внутри умирает что-то очень важное. Что-то, что он даже не мог назвать словами.
Вера? Надежда? Ощущение дома?
Он не знал.
А Великан продолжал строить. И когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови, на площади Нижней Долины уже стояли три уродливые коробки из булыжника и дерева, а вокруг них — полтора десятка факелов, воткнутых прямо в мостовую. Великан сидел на крыше самой высокой коробки, болтал ногами и ел печёную картошку, запивая её зельем из странной стеклянной бутылки.
— Хороший сид, — сказал он в пустоту. — Прям очень хороший. И деревня рядом. И мобы жирные. И пещера есть. Завтра пойду шахту копать. А пока… Так, надо кровать скрафтить. У кого тут шерсть? Эй, жители! Шерсть есть?
Он спрыгнул вниз и, не дожидаясь ответа, направился к ближайшему дому — дому пекаря, — и выломал дверь одним ударом кулака.
Из дома донёсся женский крик. Потом детский. Потом довольное: «О, кровать! Уже есть! Отлично, не надо крафтить. И одеяло шерстяное! Три штуки как раз. Сюдааааа… ага, готово. Так, и подушку».
Жители стояли на площади и слушали. И каждый из них — от древнего Эрланда до маленькой Лирры, которая всё ещё держала в руке увядший цветок, — понимал: их мир кончился. Начался его мир. Мир, в котором они — просто шерсть. Просто кровати. Просто лут.
А с востока, от холмов, где ещё дымились останки йотунов, поднималась луна — полная, равнодушная, чужая. И никто в Нижней Долине не спал в эту ночь. Кроме одного существа, которое, свернувшись калачиком на украденной кровати, видело во сне идеальный хардкорный мир.
Где он наконец-то победил.
Где он был богом.