Лия

Ночь становится для меня самым страшным и сложным временем суток. Время тянется, тянется, тянется. А известий о Мироне все еще нет. Раздражает заторможенность после случившегося. Тело двигается медленнее, каждое движение будто в воде, и дышится так же, хотя я чувствую себя нормально. Босиком брожу по палате, ощущая прохладу пола. Она поднимается мурашками по икрам и рассыпается по бедрам, животу и груди. Все время заплетаю и распускаю отросшие волосы. Темные, свои. И это все благодаря ему — подполковнику Авдееву. Миру…

В его имени столько смысла. Я словно поселилась в нем. Оно окутало меня щитом со всех сторон. Мой Мир…

Наверное, каждый человек, прошедший настоящий Ад, начинает видеть подобные смыслы в мелочах. Окружающие детали начинают ощущаться иначе. Они приобретают ценность. Потому что я знаю, как легко, за секунду, с подачи того, кто сильнее, или обычной случайности, можно все потерять. Яркое солнце, прохладу первой весенней зелени, шум городских улиц, смех близких людей, себя… Все это так естественно, как дышать, и одновременно так дорого.

— Где же ты, мой Мир? — шепчу, вслушиваясь в собственный голос.

Это тоже так естественно для человека — говорить. Но я не слышала себя слишком долго и теперь не могу привыкнуть к тому, что могу не просто открывать рот. Что могу закричать, разрывая грудную клетку, и меня услышат. За последние два года мне так часто хотелось кричать. Отчаянно, громко, до хрипоты. Сейчас же по щекам бегут тихие слезы, а пальцы скользят по оконному стеклу с тихим скрипом.

— Пусть вернется. Пожалуйста, пусть он вернется.

На больничной койке, свернувшись калачиком спит моя малышка Юми. Все еще нежная, хрупкая и трогательная, какой я помнила ее все эти кошмарные, бесконечные месяцы. Сердце бьется быстрее. Оно трепыхается за ребрами, как птица с подбитым крылом. Я теперь точно знаю, что у этой птицы есть шанс жить дальше. И может быть однажды у нее снова получится взлететь, как выходит только с Мироном.

Прижав обе ладони к стеклу, смотрю на ночной город, больничную аллею со скамейками и фонарями. На темной дорожке появляется силуэт. Сердце замирает, нашептывая пульсом в ушах: «Это он. Это он!». Замерев, боюсь ошибиться. Смотрю, как силуэт приближается к фонарям. На него попадет свет, и колени подкашиваются.

Он!

Поднимает голову. Застывает и смотрит прямо на меня.

Вернулся! Мир вернулся!

Зубы стучат от волнения, а пальцы на стекле пульсируют, по очереди ударясь о поверхность.

Мирон идет прямиком в здание. Пропустят ли его в такое время суток?

Подполковника ФСБ? Конечно пропустят!

Что я ему скажу? Как буду смотреть в глаза?

Буду смотреть. И скажу правду. Теперь я могу говорить. Хотя он понимал меня и без слов…

Босиком, в больничной ночной рубашке выбегаю в коридор. Волосы снова растрепались. Они липнут к мокрым щекам. А его шаги гулко разлетаются по отделению. Угрожающе-сильный, хмурый, мрачный Мирон надвигается на меня.

Подбегаю. Полной грудью вдыхаю его запах, смешавшийся со свежестью улицы, и, не удержавшись на ногах, падаю на колени, больно ударясь ими об бетон.

— Прости меня. Если когда-нибудь сможешь, прости. Я бы не смогла. Не смогла бы убить тебя. Лучше себя. Ты … Мир. Мой Мир. Прости меня, — шепчу совершенно сумбурно, задыхаясь от желания высказать все, что чувствую, и путаясь в словах.

— Что же ты делаешь? — вздохнув, он резко вздергивает меня с пола, подхватывает за талию и кидает к себе на плечо.

Звонкий, слегка болезненный шлепок по ягодице, и я вздрагиваю.

— Никогда больше не лги мне! — замираю от неожиданности и прикусываю губу. Но мне не страшно. В его руках я ничего не боюсь.

Еще один шлепок.

— Никогда больше не тяни в рот всякую дрянь! — улыбаюсь сквозь слезы и расслабляюсь, принимая от него суровое наказание.

Третий шлепок. Самый болезненный.

— Никогда не сомневайся во мне!

И теплая, сильная ладонь мягко поглаживает там, где только что шлепала. От такого контраста тело буквально вибрирует и сотрясается трепетной дрожью.

— Я все поняла, — шепчу с готовностью и глажу мощную спину.

Мирон тихо смеется, вносит меня в палату и плотно прикрывает за собой дверь. Опускает на пол, но не дает отойти. Так крепко прижимает к себе, что воздух перестает поступать в легкие. Там только его запах. Он обволакивает носоглотку, просачивается в вены, растекается под кожей и впрыскивается в сердце.

Мир приподнимает меня над полом. Садится в кресло, а меня устраивает у себя на коленях. Застывает взглядом на кровати, переплетает наши пальцы и сжимает ладони в замок.

Мы долго молчим, слушая тихое сопение и всхлипы Юми. Сестренка то и дело вздрагивает, все сильнее съеживаясь в комочек.

— И ты меня прости, — хрипло просит Мирон.

— За что? — повернув голову, рассматриваю его мрачное лицо. — Ты спас… — он прикладывает палец к моим губам, требуя замолчать.

— За то, что использовал тебя. Сознательно. Зная, что могу сломать. За то, что у меня почти получилось это сделать. Иногда, чтобы победить врага, приходится приносить жертву. Этой жертвой стала ты. По-другому, боюсь, не получилось бы...

— Ты победил? — мой голос дрожит.

— Победил… — его голос тоже дрожит. Мирон прикрывает веки и глубоко вдыхает. На выдохе открывает глаза и переводит взгляд на меня.

— Спасибо, — осторожно подушечками пальцев касаюсь его щеки. Он сначала вздрагивает, а затем ловит мою руку за запястье и льнет к ладони, крепко зажмуриваясь.

— Лия, теперь ты свободна, и …

— Пожалуйста, нет, — каменею я.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, но и держать силой не стану. У тебя есть выбор. Помнишь, сколько раз мы говорили об этом?

— Помню…

— Я приму любой, но хочу, чтобы ты осталась. А ты?

— Я хочу остаться. Пожалуйста, позволь мне остаться, — часто моргаю влажными ресницами, чтобы снова не плакать.

— Это желание продиктовано долгом или благодарностью? Ты не должна мне ничего.

— Я испытываю благодарность за то, что ты спас меня и сестру, — стараюсь быть предельно честной.

— Понимаю…

Теперь пришла моя очередь прикладывать палец к его губам, чтобы дал договорить.

— Я хочу остаться не поэтому.

— А почему? — коснувшись губами фаланги, он мягко убирает мою руку в сторону.

— Потому что ты вот здесь, — беру его ладонь и прикладываю к груди. — Глубоко, глубоко.

Мирон гулко сглатывает, скользит обеими ладонями на талию, подается вперед и утыкается носом мне в шею. Его сухие губы касаются кожи, вызывая взрыв в животе и острый приступ счастья.

— Нам будет трудно, — тихо говорит он.

— Я знаю.

— Я бываю невыносимым и занудно-правильным.

— Знаю, — улыбаюсь и трусь об него щекой.

— У нас будет секс, — нервно смеется он. — Совершенно точно будет.

— Я готова, — закусив губу, зарываюсь пальцами в его мягких волосах на затылке и стараюсь не думать об этом. Но он прав, я должна осознавать на что соглашаюсь.

— Сомневаюсь, — Мир нежно меня целует, — но ты научишься не бояться. Обещаю тебе, моя любимая девочка. Я сделаю тебя счастливой.