Лия

Меня учили доставлять удовольствие, а получать нет, и каждое прикосновение Мирона как взрыв сверхновой. Неожиданное, яркое, пугающее. На задворках сознания еще бродят мысли о том, что я сейчас, наверное, некрасивая. Распятая на кровати, растерянная, растрепанная. Но их сметает мягким прикосновением языка прямо ко входу, надавливание, стон. Мой. Открытый и несдержанный. Тут же прикусываю язык, боясь сделать что-то не так.

Мирон гладит мои бедра ладонями, затем пальцами, едва ощутимо и так сладко, что мышцы подрагивают. Он целует внутреннюю сторону бедра, покусывает, трется об нее бородой. Моим пальцам теперь некуда деться, и они комкают простыню. Зато его находят себе занятия, толкаясь в меня. Я захлебываюсь очередным вдохом. Крепко сжатая простыня трещит.

— Больно? — взволнованно спрашивает Мирон, покрывая поцелуями низ живота и лобок. Дует на раскрытые, влажные губы. В голове еще один взрыв, и я теряюсь на несколько секунд. — Лия, — его голос слышен как сквозь вату.

Отрицательно кручу головой. Он тихо смеется и вновь припадает губами между моих бедер. Его язык ощущается слишком горячим. Он гладит, рисует. И пальцы давят изнутри. Что с этим делать? Как не умереть от наслаждения?

У меня будто забрали ключи от собственного тела. Оно мне не подчиняется. Я бестолково пытаюсь принять какую-то красивую позу, но вместо этого меня выгибает дугой, когда Мир зажимает губами пульсирующий, чувствительный узелок. Эта кнопка отключает мои мысли, оставляя лишь яркие вспышки.

Его руки. Его по-мужски сдавленные, хриплые стоны и бессовестные пальцы, теперь играющие с моим соском и запускающие электричество по ребрам. Колючими разрядами оно опутывает вены, разогревает кровь, превращается в разрастающуюся шаровую молнию и стремится прямиком вниз.

Дыхание горячими, отрывистыми толчками рвется из легких, а Мирон зажимает сосок и последним движением языка разрывает шаровую молнию на разряды, обжигающие до судорог удовольствия, до мурашек, до кратковременной потери сознания и глупой улыбки.

Подтянувшись выше, Мир целует меня прямо в нее, в каждый уголок губ, в нос, брови. Его член жмется ко мне. Голодный и тоже горячий, как все вокруг. Но я пока даже сказать ничего не могу. Расфокусированно глядя на подполковника, пытаюсь собрать себя по его спальне.

Не получается. Я совершенно, окончательно растеряна. Размазана по простыне, стенам и потолку, и мне чертовски хорошо в этом состоянии.

Мир укутывает меня в большое одеяло, превращая в гусеничку. Устраивает рядом с собой, уложив мою голову к себе на плечо. Его сердце так громко бьется, что мне нет необходимости прилагать хоть какие-то усилия, чтобы его услышать. Комната пропитана запахом возбуждения. Нашим. И снова укол совести, а затем короткая вспышка липкого страха. Я ничего не даю ему взамен.

— Моя любимая девочка, — хрипло шепчет Мир, крепче меня обнимая, и страх уходит, словно он сам испугался этого большого и сильного мужчину. — Так хорошо с тобой, — его губы блуждают по моим волосам. — Знаешь, когда в последний раз мне было так хорошо?

Высунув руку из-под одеяла, пишу на его стальном прессе: «Нет».

— Никогда. — Задираю голову, чтобы разглядеть его лицо, но Мир возвращает меня в прежнее положение. — Поспи. Завтра у нас еще один сумасшедший день.

«А ты?» — тщательно вывожу на его груди, покрытой татуировками.

— И я попробую, — крепче прижимает меня к себе, но я кручу головой, думая, как без блокнота объяснить ему, что я имею ввиду. — Ты про секс? — часто киваю, радуясь, что Мирон меня понял.

— Сегодня все только для тебя. Я хочу, чтобы ты привыкла ко мне. Перестала бояться и зажиматься. Спи, — целует в макушку и застывает, наверное, закрыв глаза, а может только делая вид, чтобы я послушалась.

Разомлевший, приятно шокированный организм не приходится долго уговаривать. Под мерный, иногда сбивающийся стук сердца подполковника мне удается быстро уснуть.

Просыпаюсь под звук льющейся воды. Потягиваюсь и улыбаюсь, осторожно касаясь себя под одеялом в тех местах, где вчера это делал Мирон. Краснею, вспоминая каждую из ярких вспышек, которые он мне подарил. Они все были настоящие, и щеки от этого начинают нещадно гореть. Прикрывшись по грудь, сажусь и прикладываю к ним ладони.

Мирон выходит из душа в одном полотенце. Он красив. Его красота мужественная, брутальная, чуть грубоватая. Мощь натренированных мышц ощущается даже визуально, а капли воды, стекающие к низко посаженному на бедра полотенцу вызывают у меня чувство смущения и приятного, теплого возбуждения.

— Доброе утро, — он подходит к кровати и склоняется к моим губам.

От него пахнет терпким гелем для душа и мятной зубной пастой. Мне нравится. Я дышу им, пока он целует. Впитываю, тянусь сама за еще одной порцией.

— Черт, как же это все сложно, — смеется, едва не уронив полотенце. — В душ пойдешь? Там тепло после меня.

Если бы я могла вскрикнуть своё «Да!», я бы непременно это сделала, но вместо этого приходится кивать и ерзать на кровати.

— Приходи на завтрак, как будешь готова.

Мир дожидается, когда я скроюсь в душевой, и все же роняет полотенце с бедер, чтобы переодеться, не замечая, как я бессовестно подсмотрела этот момент.

Чувствую себя любопытным подростком, у которого только-только все начинается. Так и есть на самом деле. За спиной несмело расправляются невидимые крылья, и я, не замечая пола, сначала споласкиваюсь, взяв немного того самого геля для душа, которым пахло от Мирона. А затем спускаюсь на кухню, не заметив, как закончились ступеньки и промелькнула гостиная.

Дёмы нет с нами за завтраком.

— Он снова шарился тут почти до утра, — поясняет для меня Мир. — Но я его подниму, иначе опять пропустит репетитора. У тебя сегодня сеанс с Надей? — киваю. — Хорошо. Я немного задержусь. Пусть Фин будет рядом, ладно?

«Да».