Лия
Мирон сворачивает к дому. Моя ладонь все еще на его бедре. Я просто не знаю, как еще его поддержать. Высказать слова поддержки не выйдет, остается выполнить просьбу, чтобы показать свое присутствие и тихое участие в его переживаниях. Мне хорошо известно, как это может быть необходимо. Через прикосновения мне передаются его сила и напряжение.
— Все хорошо? — он паркуется напротив дома и всматривается в мое лицо.
Киваю.
— Спасибо за поддержку, — целует мои пальцы, а я смущенно отвожу взгляд.
Выходим из машины. Мир забирает пакеты с одеждой и несет в дом. Радостный Хард встречает нас, но видит, что хозяин не в настроении и, умерив пыл, тихо шагает рядом. Поднимаемся на второй этаж. Он вносит пакеты в мою спальню и ставит их у кровати.
— Вот, это все тебе. Разбирайся, а мне нужно сделать пару звонков, — задумчиво, прохладно пояснят подполковник, быстро погружаясь в свои проблемы.
— «Спа-си-бо»
— Черт, чуть не забыл, — жмурится и вынимает из кармана глянцевый прямоугольник. — Я нашел фотографию. Думаю, для тебя это важно, — протягивает мне.
Смотрю на нее и внутри все обрывается. Моя семья. Самые близкие и родные. Мама еще жива, и отец. И моя маленькая Юми. Я отлично помню, когда был сделан снимок. Это рождественская фотосессия, но откуда это у Мирона?
Столько хочется всего спросить, но ему сейчас не до моих эмоций. Он разворачивается и быстро покидает комнату, оставив меня наедине с воспоминаниями. Очень ценными и болючими. Не могу их сейчас выпустить, боюсь не справиться с волной отчаяния.
Дрожащими пальцами вставляю фото в белую деревянную раму большого зеркала с лампочками по углам. Не решаясь включать свет, стою перед ним и разглядываю свой цвет волос вместо фото. Смотреть на него отчего-то я тоже пока не решаюсь.
Новый-старый цвет волос режет глаза так, как два года назад раздражал светлый. А еще продолжает тянуть за собой воспоминания одно за другим, будто именно от цвета волос зависит память.
Трогаю за мягкие, блестящие кончики. То заплетаю косу, то распускаю пряди, укладывая их на плечи, то снова собираю, на этот раз в хвост.
Когда мне было десять, мама по утрам заплетала замысловатые прически, вставляла красивые заколки и я чувствовала себя принцессой. Волосы тогда были длиннее, а в двенадцать я решила их обрезать. Домой идти было страшно. Думала, мама расстроится или даже отругает, но мне так хотелось новую прическу, что я сходила в салон без ее разрешения. А у мамы в глазах лишь появилась легкая грустинка. Длину было жалко, но она поддержала меня, говорила, что новая прическа мне тоже очень идет. И очень важно, чтобы мне самой нравилось.
Выбор… Даже в детстве в мелочах он у меня был. А сейчас я, как слепой котенок, будто все забыла, будто важное, отвечающее за принятие решений вырвали с корнем, лишив меня права даже на собственный цвет волос.
Все же подняв взгляд на фотографию своей семьи, сжимаюсь, тру плечи ладонями, в красках представляя, чтобы прямо сейчас делал со мной Хозяин за такую вольность и как бы переживала это мама. Наверное, она бы не пережила…
Искаженное от злости лицо Анзора так и стоит перед глазами, застилая обзор на родных. Его грубые руки, терзающие мое тело, ощущаются более чем реально. Мне больно. Все, как он любит. Через боль Хозяин указывал мне на реальное место в пищевой цепочке. Никто. Игрушка. Кукла без права выбора.
Эти слова звучат в голове его голосом едва ли не двадцать четыре часа в сутки. И стихают только перед силой Мирона. А я чувствую себя слабым ничтожеством, не способным справиться даже с фантомом чудовища, державшего меня в рабстве так долго.
Сейчас бы к маме. Положить голову на колени, тихо поплакать, послушать ее голос и набраться еще немного сил, чтобы дойти до конца. Но я ведь взрослая. Так стыдно надеяться на кого-то. Надо как-то выбираться из кокона собственного страха. Но я не понимаю, как это сделать, когда живешь лишь естественным набором инстинктов и теми, к которым тебя приучили. Когда не можешь спать, потому что настоящее может оказаться просто слишком реальным сном, а на самом деле ты все еще на цепи у ног Хозяина и его грубая ладонь гладит по волосам за хороший минет.
И на фото родителей смотреть стыдно. То, что делали со мной два года, никому не расскажешь, даже близким.
Не могу об этом не думать. Не получается! И я злюсь на себя за эти страхи и мысли. Топаю ногами, плачу, беззвучно кричу в надежде, что когда-нибудь отпустит. Кожу покалывает ледяными иголками. Они вонзаются в легкие и рвут их на лоскуты, а я всего лишь перекрасилась…
Делаю усилие над собой. Вдох, выдох. Медленный вдох… Какая же дура. Какая же я трусливая дура! Но зубы стучат, будто я голая на морозе.
Не в силах больше выносить это в одиночестве, кутаюсь в новый вязаный кардиган мягкого серого цвета, и направляюсь на поиски того, на кого невозможно долго злиться даже за разбитый в машине нос.
Он не специально, я знаю.
Скользя ладонями по перилам, спускаюсь в темную гостиную, подсвеченную лишь живым, теплым огнем из камина. Мирон угрюмой скалой сидит на диване, устроив одну руку на коленях, а вторую на подлокотнике кресла. Пустым взглядом смотрит на огонь, находясь совсем не здесь.
Мне хочется отдать ему то, чем он делится со мной, посторонней девчонкой, прятавшейся в его багажнике. Заботой. Как проявить ее к этому мужчине, я не знаю. Есть ли у меня на это право, тоже.
Тенью двигаюсь вокруг кресла, оказываюсь прямо перед Мироном. Опускаюсь на пол у него в ногах, беру за широкое запястье и развернув кисть, укладываюсь щекой на широкую, шершавую ладонь. Трусь об нее как кошка о своего хозяина. Но Мирон таковым быть не желает. Вздохнув, он смотрит на меня то ли с жалостью, ли с нежностью.
— Ну что ты делаешь? Иди сюда, — тянет к себе.
Поднимаясь, теряю равновесие и падаю на мужчину. Он легко усаживает меня к себе на колени, будто я ничего не вешу. Проталкивает свои пальцы между моими, образуя замок из ладоней. Утыкается губами в волосы, второй рукой крепко обняв за талию и притянув к себе. Украдкой вдыхаю запах его геля для душа. В нем точно есть ментол и что-то еще, знакомое, но идентифицировать никак не выходит. На контрасте жар его тела вновь вызывает волну мурашек, в панике бегающих по рукам и спине.
— Я всегда скучал по сыну, — хрипло признается он. — Но Дёмка, наверное, думает, что я его бросил. Отчасти так и есть. А может однажды я сглупил и поверил любимой женщине, решив, что со мной ему будет опасно, а парню нужно было нормальное детство, стабильность. Идиот…
Отрицательно кручу головой. Мирон смеется, мягко поворачивает мое лицо к себе и рассматривает ушибленный нос. Целует в кончик, в лоб, бровь.
— Где носит этого мальчишку? — снова вздыхает он. Его мощное сердце бьется с такой силой, что будь оно двигателем, мы бы улетели в космос. — Я найду его. Обязательно найду. А потом у меня будет, пожалуй, самый сложный разговор в моей жизни. Ворона сын принял, но там ситуация изначально была другая. Ладно, не загружай свою головку этим. Я все решу. Как всегда, — устало хмыкает Мирон. — Пойдем спать?
Пожимаю плечами. Он улыбается и поднимается с дивана вместе со мной. Ухватив подполковника за крепкую шею, послушно жду, когда мы окажемся в его спальне. Мирон заботливо опускает меня на кровать. Расправляет свободную половину. Я перебираюсь на нее, и он откидывает вторую часть покрывала.
Ложится рядом, укутывает, обнимает. Только уснуть никто из нас не может, и я теряю момент, в котором оказываюсь развернута к нему лицом. Он смотрит на мои губы, я пальцами касаюсь его и тянусь сама, надеясь, что мне за это ничего не будет. Даже если и будет, я очень хочу попробовать.
Прижимаюсь к его губам и застываю как подросток в первом неумелом поцелуе.
Его горячий выдох направленным потоком растекается по моим губам. Мир переворачивает меня, укладывая сверху. Путается пальцами в волосах, осторожно сжимает их на затылке и горячо целует, толкнувшись языком мне в рот. Легко впускаю, глажу его в ответ. Свободная мужская ладонь сжимается на моей талии, а поцелуй становится ярче и насыщеннее. Он лишает меня возможность нормально дышать и делает мягкими суставы. Я становлюсь похожа на лужицу подтаявшего желе, растекаясь по мощно вздымающейся груди. Эрекция давит вниз моего живота, но Мирон даже не пытается взять меня. Он лишь засовывает язык глубже мне в рот и массирует затылок. Как же приятно и хочется, чтобы не заканчивалось.
Хрипло рычит и снимает меня с себя. Разворачивает, прижимается грудью к спине. Его сердце бьется мне в лопатку, а член пульсирует в ягодицы даже через одеяло, в которое я снова оказываюсь завернута.
Так сильно хочет и ничего не делает. Но додумать это и опять впасть в панику у меня не получается. Мирон не дает. Его сила мощным щитом отбрасывает в сторону все ужасные мысли и сомнения.
— Почему не берешь?
— Потому что ты не хочешь меня.
Этот разговор остался у меня внутри как очень мощная таблетка, возможно даже наркотическая. И прокручивая в голове эти слова снова и снова, я закрываю глаза, уверенная в том, что Мирон ничего со мной не сделает против воли.
Сквозь дремоту слышу, как вибрирует телефон и Мир напрягается.
— Спи, я скоро вернусь, — целует меня в макушку и укутывает, как маленькую девочку в одеяло.
Хочу возразить, но не получается. Язык будто ватный, а веки налиты свинцом. Тихие шаги отдаляются, скрипит лестница. Мирон уходит вниз. Но его тепло и запах остаются, окутывают меня со всех сторон, лишая возможности думать. Сознание утекает, и я все-таки засыпаю.