— Пока, папа, — сказала она, выходя за дверь. — Иду в торговый центр.

— Вот это мой человек, — ответил он. — Удачи.

Пока она шла, держала свёрток в руках с благоговением — словно там лежало яйцо Фаберже или драгоценный камень.

Давние слова отца звенели у неё в голове: Ты сама должна верить в это, иначе ничего не выйдет.  И она верила. Верила.

У торгового центра она осталась на парковке, встав у края тротуара. Покупатели спешили мимо, она внимательно всматривалась в лица. Нет. Нет. Эта не подойдёт. Не он. Ага. Вот она. Та.

Она ступила с бордюра на пути у матери, торопливо шедшей с угрюмой дочерью-подростком в нескольких шагах позади. Именно дочь первой привлекла внимание Лаки. Эта женщина будет скучать по тем временам, когда дочь рисовала ей картинки и тщательно упаковывала подарки, жаждя маминого одобрения. Сейчас — уже нет…

Лаки всё это постигла в мгновение ока, и это знание было как полёт. Женщина оглядывалась на дочь, торопила её, пока та закатывала глаза и замедляла шаг. Лаки не нравилась эта девочка — потому что та понятия не имела, как ей везёт. Это было несправедливо.

Лаки приняла позицию. Женщина налетела на неё, и Лаки упала. На заднем месте наверняка будет синяк — но всегда приходится платить цену. Папа тоже говорил ей об этом.

Свёрток ударился об асфальт, и стекло внутри звякнуло.

Женщина обернулась и увидела Лаки, растянувшуюся на тротуаре у входа в торговый центр. — О господи, простите! — вскрикнула она. — Вы в порядке? — Она наклонилась помочь Лаки встать. Но Лаки осталась на месте и подумала о самом грустном, что только могла представить: о собственной матери, Глории, — об её отсутствии в её жизни. О том, что та девчонка и понятия не имеет. Глаза наполнились горькими, злыми, разрывающими душу слезами. Лаки села, взяла голову в ладони и принялась раскачиваться взад-вперёд на асфальте.

— Мамочка, — рыдала она. — Этот подарок для неё. Я копила месяцами, откладывала последнее. Это сюрприз для мамы. А она больна, о господи, что же мне теперь делать? — Ещё один всхлипывающий вдох. Она медленно поднялась на четвереньки и потянулась к коробке в нескольких шагах. — Слышите? — сказала она, встряхнув её. — Разбилось. Всё испорчено!

Женщина была убита горем. Она переводила взгляд с Лаки на дочь и обратно. Дочь лишь закатила глаза и пробормотала что-то о том, что мама такая неуклюжая и позорная, — от чего Лаки зарыдала ещё громче.

— Тихо, тихо, — сказала мать, доставая из сумки пакетик бумажных платков и протягивая один Лаки.

— Спасибо, — сказала Лаки, вытирая лицо. Женщина посмотрела на коробку в руках Лаки, увидела сердечко, цветок, слова «Маме».

— Что это было? — тихо спросила она. Угрюмая дочь стояла с обиженным видом в нескольких шагах.

— Мам, — сказала подросток, — встречу тебя в кафетерии через час, ладно? — И ушла, не дожидаясь ответа.

— Что там был за подарок? — снова спросила женщина.

— Ф-ф-фарфоровая статуэтка. Р-р-ройял Д-д-даултон. С принцессой Дианой. Мама — б-большая поклонница. Я копила целый год. Ах, нет, нет, нет.

— Вы покупали её здесь? В этом торговом центре?

— Н-нет. Я зашла сюда только за открыткой. Статуэтку купила у антиквара в центре города. Он сказал, что такие очень трудно найти. — Ещё всхлип. — Не могу поверить. У меня всегда самое несчастливое везение, самое-самое несчастливое. Я просто хотела порадовать мамочку.

Женщина протянула руку и коснулась руки Лаки. Идеально. Это работало.

— Сколько стоила статуэтка? — спросила она.

— Сто сорок пять долларов. — Сердце Лаки колотилось так, что звенело в ушах. — Мне н-надо домой. Мама ждёт.

— Идёмте со мной, — сказала женщина. — Всё будет хорошо. — Лаки пошла за ней через парадный вход торгового центра к банкомату, где та сняла сто шестьдесят долларов и отдала всё Лаки. — Немного сверху, — сказала она. — Чтобы купить красивую открытку. Может, что-нибудь вкусное себе. Ты такая добрая девочка. Твоя мама должна тобой гордиться.

Лаки знала, что женщина думает о своей угрюмой дочери, горюя о безвозвратно ушедшем прошлом. Об объятиях, о поцелуях. О безоговорочной любви. Как можно не любить маму — если тебе посчастливилось её иметь?

— Спасибо, — сказала Лаки, пряча деньги в карман. Потом быстро пошла прочь, надеясь, что женщина думает: та спешит домой к маме.

Выйдя из торгового центра, она почувствовала, как газировка у неё внутри выдохлась. Купюры были надёжно спрятаны в кармане, но Лаки было ужасно. После «Сагамора», после Стеф и её матери, она начала подозревать, что каждая жертва будет оставлять след в ней — и не хотела, чтобы это оказалось правдой. Сегодня всё подтвердилось. Она одурачила эту женщину. А та ничего не заслуживала. Не заслуживала и того, как обращалась с ней дочь. Не заслуживала вообще ничего из случившегося.

Лаки плакала, когда вернулась домой, — настоящими слезами, шедшими из той тёмной, одинокой глубины внутри, которая, кажется, становилась всё больше с каждым днём.

Когда она вошла, отец вскочил с дивана. — Лаки, боже. Ты так долго. Что случилось?

Она протянула ему деньги. — Получилось, — сказала она. Взобралась на диван и укуталась в протёртый плед. И продолжала плакать, пока отец стоял рядом, растерянный и беспомощный.

— Где моя мать? — спросила она, когда смогла наконец говорить. — Мы можем попробовать найти её? По-настоящему попробовать, а не просто говорить, что пробуем?

Отец долго смотрел на неё, потом сел рядом. — Ты хочешь маму, — сказал он. Она кивнула. — И жизнь, не похожую на эту. Что-то другое. Что-то более… обычное. Это всё, чего ты по-настоящему хочешь, правда?

Она вытерла нос и кивнула снова.

— И тебя до сих пор мучает та твоя подруга, эта девочка, Стеф, и её мать Дарла. Ты жалеешь, что мы так с ними поступили. — Должно ли было её беспокоить, что отец читает её так же, как читает своих жертв? Может быть. Но не беспокоило. Она почувствовала облегчение — не нужно ничего объяснять.

Он молчал минуту, внимательно наблюдая за ней. Увидит ли он ещё что-нибудь — что-нибудь, чего она сама в себе не знает? — Собирай вещи, — сказал он наконец. — Собирайся полностью.

— Зачем? Куда мы теперь?

— В Бельвью, Вашингтон. Поедем навестим Стеф и Дарлу. Ты права. Мне нужно сделать тебе настоящий именинный подарок. Тот, которого ты действительно хочешь.

— Но они не захотят нас видеть, — сказала Лаки. — Не после того, как мы их обокрали.

— Они понятия не имеют, что мы их обокрали. И они будут рады нас видеть, поверь мне. Мне надо было додуматься до этого давным-давно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Лаки сидела в круглосуточной закусочной в Тусаяне, за угловым столиком, маленькими глотками допивая очередную порцию кофе. Ноги ещё болели после двухчасовой пешей прогулки из Гранд-Каньона в этот аризонский городок. Ладонь жгло от пореза, хотя кровотечение наконец остановилось.

За грязными окнами закусочной стоял золотой час. Даже пыль на улице казалась особенной — но Лаки знала, что это не так, что это просто обычная пустынная пыль, покрывшая теперь её кожу и одежду за долгую прогулку.

— Ещё кофе? — Официантка стояла у столика, одна рука на узком бедре, другая сжимала кофейник. Она смотрела не на Лаки — её взгляд был прикован к ряду телевизоров за барной стойкой. На одном из них снова мелькала та женщина — манхэттенский прокурор, которую Лаки видела в гостинице у Джереми. Лаки хотелось встать и подойти поближе — эта женщина странно казалась кем-то знакомым, — но нельзя было привлекать внимание. Пришлось отвести взгляд от экранов, когда на одном из них появились её с Кэри лица над словами: «ПАРОЧКА АФЕРИСТОВ, БОННИ И КЛАЙД НАШИХ ДНЕЙ, ВСЁ ЕЩЁ НА СВОБОДЕ».

— Да, спасибо. И принесите, пожалуйста, завтрак весь день. Яичница-глазунья. Тост из пшеничного.

— Хорошо. — Официантка налила кофе, не отрывая взгляда от экранов. Когда она ушла, Лаки уставилась в столешницу, жалея, что нет книги — хоть что-нибудь занять руки и голову. Женский голос за соседним столиком прорезал её мысли.

— Слышали о той молодой паре, которая обирала всех этих стариков? Куда катится этот мир? Молодёжь нынче только берёт, берёт, берёт. Работать сами не хотят.

Лаки нахмурилась. Всех этих стариков.  Это были почти не старики. Да, ладно, кое-кто из клиентов был пожилым. Она прокручивала это в голове. Там были Гарри и Фэй Алперт — им было за восемьдесят, и Бёрт Мартинсон — старый вдовец. Да, вспоминая об этом — о том, как мало это её тогда трогало, — она чувствовала вину и стыд. Но что насчёт других клиентов, молодых и состоятельных, у которых денег было куда больше, чем им нужно, — чем кому-либо нужно? Что насчёт тех, кто, скорее всего, никогда не хватится пропажи?

Другой голос: — Слышали, один мужчина вынужден был отменить операцию на сердце — не может оплатить? Все деньги пропали. Говорят, устраивают благотворительный вечер, чтобы собрать средства. Бедняга. Я собираюсь пожертвовать.

Лаки прикусила губу и бросила взгляд на экраны, но её лица уже не было. Операция на сердце? Кто из клиентов был болен? Все деньги пропали? Они что, правда всё выгребли подчистую? Она же всегда проверяла уровень доходов и активов. Такие люди купаются в семейных деньгах. Они все будут в порядке, что бы ни случилось. Ведь будут?

— Надеюсь, скоро их поймают.

Лаки ничего не могла ответить на это. Яичница приехала. Она гоняла желтки вилкой — слишком возмущённая смесью стыда и негодования, чтобы есть.

— Эй, — донёсся тот же женский голос. — Смотрите. Выигрышный билет Мультимиллионной лотереи нашёлся. Триста девяносто миллионов, ой мамочки.

— Где? Здесь, в Аризоне?

— Нет. В Айдахо.

Действительно, на двух экранах показывали интерьер магазина при заправке, где мужчина стоял с огромным картонным чеком. Лаки прищурилась — выглядело как любой другой магазин при заправке. Но она не отрывала взгляда. Сердцебиение участилось. Похоже ли это на ту заправку в Айдахо, где она покупала билет? Вот в чём и была вся прелесть. Вот в чём был сам трюк: этот момент надежды, учащение пульса, а вдруг, а вдруг это я, а вдруг это мой билет, что бы я сделала со всеми этими деньгами, кем бы стала?

Лаки вытащила лотерейный билет из кошелька и разгладила его на жирной столешнице. Её числа смотрели на неё снизу вверх.

— Всё в порядке?

Она прикрыла билет ладонью. — Просто счёт, пожалуйста, — сказала она официантке. Та через мгновение бросила его на стол. Лаки убрала билет в кошелёк, отсчитала нужную сумму плюс чаевые, встала — голова кружилась, как после резкого пробуждения от сна.

На улице золотой час закончился; пылинки потеряли свет и снова стали той грязью, которой Лаки их всегда знала. Она шла медленно. Её план был после еды идти на автостанцию, откуда через полчаса уходил автобус в Уильямс — там есть железнодорожная станция, и добраться в нужное место можно было быстрее, чем на автобусе. Но теперь всё вытеснила одна мысль: нужно проверить лотерейный билет.

Впереди она увидела вывеску магазина «Дэйзи Март» и ускорила шаг.

— Можно мне распечатку выигрышных номеров этой недели по лотерее «Мультимиллионная»? — спросила она у кассы, первой в очереди.

— Конечно. — Кассир взяла листок рядом с кассой. — Много народу спрашивает. Я напечатала заранее несколько штук. Вот, пожалуйста.

Лаки взглянула на листок, потом подняла голову. 11-18-42-95-77. Она знала эти числа. Это были её счастливые числа.

— Вы уверены, что это правильные? На этой неделе?

— Абсолютно, мэм.

Лаки выскочила из магазина на улицу. Встала — сердце колотилось, ладони взмокли. Нужно было найти укромное место и сравнить билет с распечаткой, убедиться самой, что числа действительно совпадают.

Впереди виднелся «Макдоналдс». Внутри, в зале, мелькнул телевизор, настроенный на CNN. Бегущая строка гласила: ЛОТЕРЕЙНЫЙ БИЛЕТ НА 390 МЛН ДОЛЛАРОВ, КУПЛЕННЫЙ В АЙДАХО, — РЕКОРД В ИСТОРИИ США — ВСЁ ЕЩЁ НЕ ПРЕДЪЯВЛЕН.

Лаки добралась до туалета в конце зала. Закрыла дверь на щеколду и прислонилась к ней — дыхание рваное, тело дрожит.

Она достала лотерейный билет из кошелька. Вот он — артефакт из мира, который, она думала, давно умер, — смотрит ей в глаза. Ты особенная. Ты волшебство. Ты везучая. Таких, как ты, больше нет.

11-18-42-95-77.

Она достала распечатку из кармана и сверила.

11-18-42-95-77.

У неё был выигрышный билет.

Лаки хотела кричать — но не так, как кричит человек, только что узнавший, что выиграл в лотерею. Если она объявится — её арестуют. Что тогда стоит лотерейный билет?

Она сложила билет и убрала в туфлю. Потом встала и смотрела на себя в зеркало в той знакомой позе — в которой она стояла, когда нужно было что-то придумать: новую личность, новый план, новый путь к сверкающей мечте.

Придумай имя. Придумай историю. Думай.

Но она могла лишь смотреть на собственное лицо. — Лаки, — выплюнула она в зеркало. Вышла из ресторана обратно на тёмную улицу — пыталась идти так, будто у неё есть цель, — хотя чувствовала себя более потерянной, чем когда-либо прежде.

20 марта 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Отцовский «Бьюик» чихнул, подъезжая к дому Стеф. Это был просторный двухуровневый ранчо с ухоженной лужайкой и длинным подъездом — именно таким, каким Лаки его себе представляла. На заднем плане — горные вершины; небо — водянисто-голубое, тускневшее к сумеркам. Уличные фонари мигнули и зажглись, и дети, игравшие в «поймай мяч» или кидавшие палки собакам, начали расходиться по домам — но несколько остановились поглазеть на «Бьюик», настороженные его размерами, ржавчиной, дребезжанием. Когда перед тем, как отец заглушил двигатель, тот снова чихнул, Лаки захотелось провалиться под заднее сиденье навсегда — если бы только под задним сиденьем не пришлось бы пропустить вот это: то, как закатное солнце отражалось в чистых окнах; то, как бабочки кружили к кустам, а потом стремглав взмывали прочь, словно именно это и не входило в их планы; доносившиеся с улицы запахи — не лук и нутряной жир, как в меблированных комнатах, а стейки на гриле и пироги в духовке.