Ответа не было.

Она открыла глаза. В кровати она была одна. В зеркале на стене отражалась она сама: спутанные и сбившиеся волосы. Вчерашняя тушь текла по лицу. Она не выглядела человеком, которому место в люксе «Белладжо»; она выглядела так, будто выползла из мусорного бака. Подступила тошнота. Вчера было слишком много шампанского.

— Кэри?

Тишина.

Они поставили будильники на четыре утра, чтобы к пяти быть в аэропорту. Разве нет? Лаки потёрла лоб, потом глаза. Когда они вернулись в отель после ночной прогулки, в холле был мужчина — тот самый, что разговаривал с Кэри у стойки в казино.

— Кто это? — пробормотала она. Кэри что-то сказал про знакомого? Если и сказал — в её подвыпившем состоянии всё казалось обычным.

— Иди наверх, — смутно помнила она его шёпот. — Прямо сейчас. И открывай дверь только мне. Собери сумки, потом закрой глаза на несколько минут. Я скоро вернусь, клянусь.

Она вырубилась на кровати, думая, что он разбудит её, когда вернётся.

Теперь сквозь щель между шторами лился солнечный свет. Часы на тумбочке показывали 10:23. Она должна была уже быть в самолёте. Где он?

— Алло?

Прислушалась к звуку душа: тишина.

Может, рейс задержали. Может, он пошёл за кофе и завтраком. Она прошла в гостиную. Его чемодан по-прежнему стоял у двери рядом с её. Она взяла телефон и набрала его номер. Прямо на голосовую почту.

В желудке снова всё перевернулось. Она прижала руку ко рту и побежала в ванную — едва успела. Что было в том шампанском? Неужели Кэри…

Нет. Он бы не стал. Не Кэри. Не с ней. Это просто похмелье.

В конце концов она поднялась с прохладного мраморного пола. Снова набрала его номер — всё ещё отключён. Она включила телевизор и переключила на новостной канал, чтобы уточнить время: теперь уже 10:45.

— …Дэвид Фергюсон и Алейна Кэденс, — произносил диктор, называя имена, под которыми они жили в Айдахо. — Разыскиваются в связи с мошенничеством и отмыванием денег. Действовали под видом бухгалтера и владельца ресторана, подозреваются в том, что успели перевести крупные суммы на зарубежные счета до бегства. Пенсионные накопления опустошены, жизни людей разрушены — а полиция сообщила о предполагаемых связях с организованной преступностью…

Она обернулась. На экране было её лицо. И лицо Кэри.

РАЗЫСКИВАЮТСЯ ЗА МОШЕННИЧЕСТВО, РАСТРАТУ, РЭКЕТ, гласила бегущая строка под их портретами.

Паника нарастала по мере того, как она слушала дикторов. На экране мелькали кадры из новостных фургонов у их дома в Бойсе. Она подошла ближе. Почему так много говорили о пенсионерах? Это была ложь. Это были только состоятельные люди, не пожилые. Именно так они с Кэри договорились. Именно этому учил её отец: грабить богатых, раздавать бедным — да, ладно, немного как Робин Гуд. Что плохого в том, чтобы брать у тех, кому и так намного больше, чем нужно? Ведущий на экране продолжал говорить, описывая всё не так. Лаки не делала тех вещей — по крайней мере, не всех. И уж точно не рэкет.

Кэри. Что ты наделал?

Лаки выключила телевизор. Подошла к сейфу и заглянула внутрь. Он не взял свой паспорт — а значит, у него был припасён другой псевдоним, другие документы, которых ей никогда не угадать. Это значило, что он планировал всё это месяцами — никогда не собирался бежать с ней на Доминику, всегда намеревался оставить её расплачиваться за всё в одиночку.

— Нет!

Её голос в пустой комнате звучал горько и одиноко. Она опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Она была ничем не лучше всех тех жертв, которых отец учил её замечать на протяжении многих лет. Тех, кого легко было обмануть — потому что, если им предлагали любовь, или дружбу, или душещипательную историю, они добровольно слепли, выбирали доверие. «Слепое доверие движет миром, малышка», — говорил отец. «А когда оно идёт к тебе — хватай. Бери, что можно».

Судя по всему, Кэри дали тот же совет. И ей не следовало бы удивляться.

Тебе надо бежать, Лаки. Нельзя просто сидеть здесь и ждать, пока тебя поймают.

Она встала и подошла к чемодану, открыла его, порылась на дне, пока рука не нашла молнию на плоском кармане: внутри — коллекция фальшивых удостоверений, коробочка с краской для волос и ножницы.

Лотерейный билет тоже был там — тот, что она купила вчера, казалось, целую жизнь назад. Держа его на ладони, она на секунду ощутила пузырение надежды. А вдруг?

Но это была просто мечта. Из этого не выбраться. Она бросила билет на пол и пошла в ванную с краской и ножницами — принялась кромсать свои приметные рыжие кудри, заставляя разум пустеть, чтобы заполнить его сведениями, необходимыми для создания новой личности и нового бегства.

— Бонни Скиннер, — сказала она зеркалу. Имя было взято из подписи под статьёй в журнале Gambling Insider  — одном из тех, что лежали веером на баре, когда они с Кэри вчера заселились в номер. — Бонни, — повторила она, выходя в бар сверить выходные данные. Журнал выходил в Финиксе — откуда она теперь была родом. Бонни была внештатным автором, приехавшим сюда в захватывающую командировку, разительно отличавшуюся от её обычной жизни матери двоих детей.

Она смахнула остриженные кудри в наволочку и нанесла краску на оставшиеся пряди. После смывки тёмные волосы высохли в мелких колечках у головы — как у женщины постарше. То, что надо. Она прошлась по номеру, запихивая одежду в рюкзак и собирая всё нужное: купюры, мелочь, лотерейный билет, подобранный с пола. Убрала их в кошелёк, обшарила комнату в поисках оставшейся наличности. Паспорта и свой телефон она упаковала в наволочку с остриженными волосами и завязала её. Потом взяла рюкзак и двинулась к двери.

Никогда не оглядывайся , — говаривал отец, когда они покидали очередное место. Но она не смогла: обернулась, посмотрела. Разгром. Испачканные краской полотенца, разбитый стакан, пустые бутылки на полу. Она подумала о горничной, которой придётся всё это убирать — а может, и давать показания полиции, теряя рабочее время. Она вытащила несколько двадцатидолларовых и оставила их на подушке. Дверь захлопнулась — и Лаки исчезла.

Октябрь 1992

СЕВЕРНЫЙ ЛЕС МЭНА

— Время стричься, — сказал отец Лаки, разбудив её среди ночи. В руках у него были ножницы из их швейного набора — того самого, что, по его словам, принадлежал его матери: плетёный корпус с красными и белыми розами на поверхности.

— Что? — пробормотала Лаки, отворачивая лицо и зарываясь в затхло пахнущую подушку. Они останавливались в меблированных комнатах — в бревенчатой хибаре на краю Северного леса Мэна.

— Тебе нужно срезать волосы, — сказал он буднично. — И потом нам надо убираться отсюда. Давай вставай. — Она села и посмотрела на него. От него пахло виски и сигарным дымом. Сердце ухнуло вниз.

— Почему? Я думала, мы здесь задерживаемся.

— Да вот, оказывается, нет. Я подделал платёжное поручение за жильё, и чувствую, что скоро это всплывёт. И ещё… я сыграл в блэкджек сегодня вечером — не с теми людьми.

— Папа.

Его виноватое выражение лица было таким знакомым. — Проиграл остаток денег, и даже больше, — сказал он, будто она этого ещё не поняла. — Надо уходить, пока те, кому я должен, не явились.

— Я же говорила, не надо…

— А я говорил тебе, что выбора не было. Мне нужно было попытаться отыграть то, что мы потеряли после ограбления. Но не получилось.

Такова была горькая реальность для таких, как они: приходилось носить деньги при себе, банковский счёт — невозможно; а когда путешествуешь с наличными, надо решать: держать при себе или оставлять в комнате. Иногда ошибаешься в людях, иногда кто-то тебя раскусывает — и деньги пропадают. Или просто не везёт. Грабили их и раньше, но никогда — на столько. В основном потому, что столько у них раньше не было.

— Не хочу стричь волосы. Хочу просто спать!

— Не усложняй мне жизнь, — сказал он. — Мне самому не легче.

Она зажмурилась. — Нет, не так. Никто не просит тебя стричь волосы.

— Это просто волосы.

Мать бы поняла, что это не просто волосы. Мать бы поняла, что Лаки вошла в тот возраст, когда чуть дольше смотришь на себя в зеркало, когда видишь, как другие девчонки укладывают волосы, и пытаешься делать то же самое.

— Ну же, не устраивай предподростковых истерик.

Она сбросила одеяло на пол и уставилась на него. — Правда? А ты вечно говоришь, что я почти взрослая! Выходит, я должна вести себя так, как сама считаю нужным!

Он вздохнул и грустно посмотрел на неё — и это только злило её ещё больше. — У нас просто нет выбора. Надо возвращаться.

«Возвращаться» означало — от пограничных городков. Обратно в крупные города, где деньги давались чуть легче. Они всегда подбирались так близко. «Как только доберёмся до Канады — заживём честно», — говорил он. Но он не знал, что такое честность.

Лаки хотела кричать, хотела плакать. В последнее время это стало случаться всё чаще. Как будто мир не имеет смысла — как будто её мир не имеет смысла. Другие дети не жили вот так. Она это знала. И ей это надоело.

Она перепробовала все способы не дать слезам прорваться, но ничего не помогло. Одна скатилась по левой щеке. И пока она была отвлечена, отец схватил прядь её длинных вьющихся волос — рыжий флаг — и чик: та лежала на полу, как дохлое животное. — Разве было так страшно? Делов-то.

Она вскочила с кровати. — Как ты посмел? — крикнула она, и он вздрогнул.

— Тихо, ради бога! Я же сказал — мы в опасности.

— Мы всегда в опасности. Всегда, всегда, всегда!

Он пожал плечами — потому что нечего было возразить. Они всегда были в опасности, потому что сами были опасностью.

Тут она посмотрела на дверь. В кончиках пальцев покалывало, и в босых ногах тоже, и в голове пело одно слово. Беги . Она представила огромный лес за хибарой — какими прохладными и мягкими были бы мшистые ковры под ногами. Можно было бы есть ягоды и кору, чтобы выжить. Спрятаться на дереве — он никогда не найдёт.

Беги, беги, беги . Она повернулась, открыла дверь и побежала, пока отец не понял, что происходит. Она справится сама. Доберётся до Канады. Ей никто не нужен. Тем более он.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Лаки спустилась по лестнице — все двадцать этажей — и вышла из «Белладжо» через служебную дверь в утреннюю жару Лас-Вегаса. Нашла мусорный бак и избавилась от сумки с волосами, телефоном и паспортами. Сим-карту она уже смыла в унитаз наверху.

Она плотнее прижала к лицу большие тёмные очки, закинула рюкзак и вышла на тротуар, растворившись в потоке туристов на Стрипе. Нырнула в магазин и прошлась по рядам с футболками, выбрала розовую с надписью «Добро пожаловать в сказочный Лас-Вегас» и кепку в тон.

— У вас есть примерочная?

Она закрылась внутри, сорвала этикетки с ярко-розовой поясной сумки и убрала её в рюкзак.

Потом зашла в аптеку Duane Reade, купила ржаво-коричневую помаду, тональный крем не того оттенка и мышино-серые тени.

Затем нашла туалет в кофейне, где нанесла макияж слоями, слегка размазав помаду на зубах. Выйдя и снова пойдя по Стрипу, она почувствовала, как тело напрягается и мышцы сжимаются оборонительно. Она не могла не ждать. Что кто-то начнёт кричать её другое имя. Что твёрдая рука опустится на плечо и скажет, что она арестована.

В конце концов она добралась до места назначения: снова была у «Белладжо». Когда она прошла через парадные двери и направилась к охране казино, когда звук игровых автоматов становился всё громче, а воздух — неподвижным и прохладным вместо пустынной сухости, когда она подумала о вчерашнем прыщавом игроке в покер и новой стратегии, которую применит, чтобы его одурачить, — страх уступил место предвкушению. Оно поднималось по телу, как пузырьки в бокале шампанского, и скручивало желудок.

Она подошла к бару и заказала диетическую колу со льдом и лаймом. — Совсем без рома, без ржи, без водки? — поднял бровь бармен.

— Нет, благодарю, — сказала Бонни Скиннер. — Я не употребляю спиртного. Просто очень хочу пить — эта пустынная жара, знаете ли — но от большого количества газировки у меня… — Она похлопала себя по животу и скривилась; бармен отвёл взгляд. — Поэтому я прошу в маленьких стаканчиках. — Бармен принялся полировать бокалы, и она улыбнулась столешнице. Получилось: она превратила себя в женщину, которую почти не замечают.

Лаки двинулась от стойки сквозь ряды игровых автоматов, держа в руке напиток, прислушиваясь к бесконечному потоку монет туда и обратно. Казино всегда выигрывает — она это знала. Но казино её не интересовало.

Она продолжала двигаться, поджимая губы и прищуриваясь на разные автоматы, будто выбирая подходящий, но ни на одном не останавливалась. Звук автоматов был бесконечным, кружащимся дзыньканьем. Она направилась к столам, покрытым зелёным сукном, — блэкджек, рулетка, кости, баккара и, наконец, покер, где была накануне вечером. Она остановилась у последнего стола. Вокруг него шло ограждение, посередине — стол в загороженном пространстве. Она облокотилась на перила. За столом сидели четыре человека. Пока она подходила, один из них встал, покачал головой в раздражении и ушёл. Двое оставшихся — один уже немолодой, другой помоложе, с жирными чёрными волосами в хвосте — склонились над картами, будто от этого зависела жизнь.

Третий игрок был тем, кого искала Лаки, — прыщавый парень из прошлой ночи, всё в той же одежде. Она ожидала, что придётся подождать, но вот он: похоже, не спал. Он сидел в той же расслабленной позе, что и вчера, сложив руки на картах. Наклонился вперёд и повысил ставку. Двое других уравняли. Чернявый повысил, немолодой спасовал, и прыщавый улыбнулся. Потом сделал то, что она заметила ещё вчера: коснулся медальона на шее. Она прищурилась, но с такого расстояния не могла разобрать гравировку.