Как и обещал секретарь ЦК ВКП(б) Щербаков, Новгород был объявлен «неприкосновенным заповедником русского искусства и архитектуры» и вошел в число пятнадцати городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Вот только сам Щербаков до этого дня не дожил. 10 мая 1045 года он долго гулял по ликующей Москве, а потом сел на скамейку отдохнуть и больше не поднялся. Остановилось сердце, кончился внутренний завод, державший все эти годы его организм в нечеловеческом напряжении.
Правительственную комиссию по скорейшему восстановлению памятников истории и архитектуры Новгорода возглавил искусствовед с мировым именем Игорь Эммануилович Грабарь. Академик с юных лет знал и любил Новгород и был потрясен масштабом разрушений. Выступая перед коммунистами Новгорода, он произнес горькую речь об утраченном наследии, больше похожую на реквием:
– Нигде мир не был свидетелем таких чудовищных разрушений. Памятники культуры погибли, великолепные сооружения, прекрасные произведения искусства, созданные гением великого русского народа, либо уже невосстановимы, либо искалечены до неузнаваемости…
– Дорогой Игорь Эммануилович! – вдруг прервал академика Бумагин. – Не надо хоронить наши памятники. Обещаю вам: мы все восстановим!
– Но тогда это будет первый случай в истории мировой реставрации, – возразил Грабарь.
Он на минуту призадумался, а потом воскликнул под гром аплодисментов:
– И мы с вами это сделаем!
Решением правительства были созданы Новгородские научно-производственные мастерские. Их возглавил известный ленинградский архитектор Сергей Николаевич Давыдов, перебравшийся в Новгород вместе с женой, тоже архитектором. Вместе с ними приехала бригада лучших ленинградских реставраторов.
Работали в спешном режиме, на нескольких памятниках сразу. Осадки, ветра, морозы доделывали то, что не успела сделать война. Поэтому надо было срочно закрывать памятники кровлей, заделывать пробоины, собирать лежащую в отвалах штукатурку с древними фресками, удалять надписи и похабные рисунки, оставленные испанской солдатней.
Вечером реставраторы собирались в кабинете Тамары для «разбора полетов». Никаких угощений не было, кроме пустого чая, зато это было настоящее пиршество для ума, а глубокие размышления перемежались шутливыми пикировками. Здесь веяло наследием умной, чуть ироничной старой питерской интеллигенции.
Часто вспыхивали жаркие споры. Что делать с руинированными памятниками? Можно отстроить их заново, повторив внешний облик, но тогда они перестанут быть памятником, превратившись в «новодел». А что делать с фресками, бесформенными кучами лежащими в отвалах? Попытаться вернуть их на стены храмов или оставить для экспозиции?
В этих спорах рождались новые идеи и оригинальные методики, которые станут новым словом в мировой реставрации. Но поглощенные каждодневными трудами, эти люди размышляли только о том, как спасти памятники для будущих поколений. Эта работа растянется на десятилетия и впоследствии будет признана эталоном научной реставрации.
В преимущественно мужском коллективе реставраторов выделялись две женщины – маленькая, подвижная Любовь Шуляк и Анна со странной фамилией Стена. Обе неразлучные подруги, обе из репрессированных по ложным обвинениям.
Любовь Шуляк занималась архитектурной реставрацией Нередицы. В ее распоряжение выделили целую роту пленных немцев. Вчерашние вояки безропотно подчинялись маленькой русской женщине, которая умело ими командовала. В качестве поощрения за самый большой найденный фрагмент фресок она выдавала им премию из своего скудного продовольственного пайка.
Каждое утро в любую погоду они шли к разбитой Нередице. Над их головами угрожающе нависали каменные обломки, среди завалов часто попадались неразорвавшиеся бомбы, и тогда приходилось останавливать работу, дожидаясь саперов, которые тут же их взрывали.
– Вам не страшно, Любовь Митрофановна? – однажды спросила ее Тамара.
– Есть такое слово «надо». Когда надо, страх уходит, – отвечала Шуляк. – Трудности становятся незаметными: надо спасать памятники, надо вернуть им жизнь не столько даже для нас, сегодняшних, сколько для будущих поколений. Это то, что если пропадет, то никакими миллионами не возродится. «Надо»– дитя здорового духа, а здоровый дух сильнее всего. Он может заставить немощное тело сделать то, чего не сможет сделать даже самое здоровое.
Однажды прораб из бывших фронтовиков при ней надавал увесистых пощечин отлынивавшему от работы пленному немцу. Любовь Митрофановна отвела его в сторонку и сказала: «Я понимаю, как вы настрадались на фронте и что вы чувствуете к этим людям, которые принесли нам столько несчастий. Но мы с вами должны им показать, что мы лучше их, что мы порядочные, добрые люди, а не звери, какими нас изображают».
Больше прораб руки не распускал.
Дочь известного петербургского юриста и внучка художника Маковского Анна Стена до войны часто приезжала в Новгород копировать фрески. В 1933 году ее арестовали по сфабрикованному делу Российского студенческого христианского движения. Десятилетний срок отбывала в Белбалтлаге, там обморозила ноги и теперь ходила с трудом, испытывая сильнейшие боли.
Тамара с замиранием сердца наблюдала за тем, как эта хрупкая женщина с больными ногами забиралась по хлипким лесам под самые купола храмов. Она никогда не жаловалась и только вечером, опуская ноги в горячую лохань с горячей водой, не могла сдержать стоны. Но потом боль отпускала, и Анна принималась за любимое рукоделие, она к тому же оказалась великолепной вышивальщицей, одаривая вышивками друзей и знакомых.
На помощь реставраторам часто приходила рабочая смекалка. Архитектор Илья Штендер тщетно пытался воспроизвести бугристую поверхность стен Нередицы, благодаря которой древний храм казался вылепленным руками. Обычные строительные инструменты тут не годились, они оставляли гладкую поверхность, в которой не было игры света и тени. Надоумил архитектора один из рабочих его бригады, вспомнивший, как жена раскатывает тесто бутылкой. Так бутылками и накатывали штукатурку.
И наступит день, когда деревенская старушка, впервые увидев освобожденный от строительных лесов храм, всплеснет руками и со слезами воскликнет: «Жива Нередица-то наша!» Эти слова простой русской женщины станут для реставраторов высшей наградой.