1.

В семнадцати километрах от Новгорода расположилась станция Болотная. Места эти исстари считались гиблыми, народная фантазия населяла их кикиморами да лешими, а еще будто бы являлся заблудившимся ягодникам сам властитель трясины «болотник» – голый старик с раздутым лицом, огромным брюхом и лягушачьими лапами.

В 1908 году приехал в эти края молодой агроном Дионисий Джованни, предки которого, богатые итальянские негоцианты, эмигрировали в Россию, спасаясь от повстанцев Гарибальди. Представ перед новгородским губернским правлением, он произнес горячую речь в защиту болот, которые дают жизнь всем прочим водным экосистемам, очищают атмосферу и сохраняют разнообразный растительный и животный мир. В завершении своей речи темпераментный русский итальянец предложил создать опытно-мелиоративную станцию, которая поможет накормить Новгородскую губернию, а там, глядишь, и всю матушку-Россию.

Практичные земцы поначалу заподозрили в молодом человеке очередного прожектера, но оказалось, что после университета тот стажировался в Германии и Голландии, а главное, готов финансировать будущую опытно-мелиоративную станцию из собственного кармана.

Получив в свое распоряжение 330 гектаров болот, Дионисий Джованни тотчас взялся за работу. Действовал он толково и напористо. Заложил 125 опытных участков, безвозмездно передав их местным крестьянам с единственным условием соблюдать научные агротехнические приемы. Осушенные торфяники в первый же год дали прекрасные урожаи картофеля и овощей. Обустраивалась и сама опытная станция Болотная. Появились жилые дома для персонала, скотный двор, молотилки, курятник, баня, ледник, хлебный амбар, корнеплодник, кузница, зерносушилка.

Местные девицы напрасно заглядывались на черноглазого красавца. Дионисий Джованни вскоре женился по большой любви на художнице Ксении Слезкинской, дочери известного новгородского краеведа.

А потом случилась революция. Новые власти усмотрели в предприимчивом русском итальянце «чуждый элемент», и, чтобы не искушать судьбу, Джованни с молодой женой вернулся к родителям в Одессу, где у них родилась дочь Людмила, которую близкие стали называть просто Мила. Здесь он становится одним из ведущих советских ученых-мелиораторов, но в 30-х годах попадает в поле зрения местных чекистов, припомнивших ему стажировку в Германии и некоторые смелые высказывания. Времена были суровые и, не дожидаясь ареста, Дионисий Александрович предпочел вернуться с семьей на станцию Болотная, чтобы продолжить здесь свои научные изыскания.

2.

Хотя супруги Джованни преданно любили друг друга, это не мешало им соперничать за выбор профессии дочери. Отец хотел, чтобы та пошла по его научным стопам, а мать видела в Миле будущую талантливую художницу. Пока шла эта незримая борьба, дочка незаметно превратилась из угловатого подростка в такую умопомрачительную красавицу, что одноклассники в шутку требовали с учеников других классов мзду за право «посмотреть на Милу».

Обув высокие сапоги и, вооружившись шестами, отец и дочь часто ходили на болота изучать их флору и фауну. Поначалу Мила побаивалась. Унылый однообразный пейзаж, какой-то чахоточный лес, вероломные топи, одуряющий запах багульника невольно порождали тревогу и беспокойство. Но постепенно ей стала открываться таинственная и притягательная красота этих мест.

– Пап, смотри, какой красивый цветок!

– Это росянка, – отвечал Дионисий Александрович. – Только это не цветок, а травоядное животное. Привлекая своей красотой доверчивых комаров и других насекомых, эта хищная дама обволакивает их липкой слизью, а потом с аппетитом поглощает.

Рассказывал отец о замечательных свойствах ягод, произрастающих на болотах, о сфагновых мхах, обладающих фантастической жизнестойкостью, о лекарственных и ядовитых растениях, о редких птицах и пресмыкающихся.

– Болот не надо бояться, – часто повторял он, – но и легкомысленного отношения к себе они тоже не прощают.

Вернувшись домой, они рисовали подробную карту ближних болот, с обозначением трясин и топей, тропинок и гатей, не догадываясь, какую роль эта карта сыграет в их будущей жизни.

Хотя казалось, что свой выбор Мила уже сделала, Ксения Александровна по-прежнему видела дочь художницей. Унаследовав от своего отца любовь к новгородской старине, она рассказывала Миле о древних памятниках, о былинных героях, о своем учителе Николае Рерихе, который открыл для своих учеников красоту древней Руси. По воскресеньям мать и дочь брали этюдники и отправлялись в Новгород рисовать храмы и монастыри, старинные улочки и башни детинца, любоваться фресками Феофана Грека и Спаса на Нередице.

И теперь уже Дионисий Александрович с грустью видел, что он проигрывает жене тайную борьбу за выбор дочери, а когда Мила преодолела устрашающий конкурс в Ленинградской художественной школе для особо одаренных детей, окончательно признал свое поражение.

Окончив школу, Мила поступила на первый курс Ленинградской художественной академии и с головой окунулась в мир искусства. Здесь она встретила и свою первую любовь. Володя Богаткин учился с Милой на одном курсе. Хотя в живописи вкусы у них были абсолютно разные (девушка увлекалась импрессионистами, а Володя был прирожденным баталистом и обожал Верещагина), это не мешало им понимать друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов.

Они были очень красивой парой, и, когда гуляли вдвоем по Ленинграду, на них оборачивались прохожие. Однажды, жутко продрогнув, зашли в кафе, и Мила спросила Володю:

– Что тебе нужно для счастья?

Она ждала, что он скажет: мне нужно, чтобы ты всегда была рядом, а он рассмеялся и ответил:

– Да немного. Перчатки, шарф и берет.

Мила сначала хотела обидеться, а потом подумала: разве дело в словах? Про любовь не нужно говорить громко, а то вспугнешь ее, и она упорхнет.

В первые дни войны Володя Богаткин записался добровольцем, но его отозвали в Москву рисовать плакаты для Воениздата. Прощаясь на вокзале и сжимая друг друга в горестных последних объятьях, они тогда не могли и представить себе, какая невероятная судьба ждет их обоих…

3.

Враг рвался к Ленинграду, и семья Джованни решила вернуться в Новгород, который, как заверяли власти, сдан не будет. Их поезд остановился на полустанке, и, повинуясь необъяснимому предчувствию, они спешно покинули его за несколько минут до авианалета, превратившего их вагон в щепки. До станции Болотной добирались пешком.

В тот роковой день семья собирала на огороде капусту, как вдруг у околицы появился маленький черный танк с эсэсовской эмблемой на башне и открыл беспорядочную стрельбу. Следом вошли немцы. Первым делом они согнали перепуганных жителей в административный корпус, велев обложить его соломой.

Мила навсегда запомнила мертвенно-бледное лицо отца, который до боли сжимал ее руку. Когда люди вокруг стали плакать и молиться, решив, что их сожгут заживо, командовавший солдатами офицер сказал, что это была шутка и что никому не нужно бояться, кроме евреев, которые подлежат немедленной выдаче. Потом немцы принесли патефон и стали под музыку раздавать детям яблоки и шоколад.

Так началась их жизнь в оккупации.

4.

Новгород был переполнен войсками, и чтобы освободить место для гарнизона, военный комендант приказал переселить оставшихся горожан на станцию Болотная. Туда же переехала и городская управа. Оставалось найти нового бургомистра взамен нелепо погибшего Николая Морозова. В очереди за бесплатным молоком для сотрудников управы, детей и беременных женщин подвыпивший бургомистр спустил с лестницы нахального испанского солдата, пытавшегося заполучить кружку молока, и вспыльчивый испанец пристрелил его из пистолета.

Размышляя над кандидатами на освободившуюся должность, комендант Руф сразу подумал о профессоре Джованни, который показался ему самым подходящим кандидатом: учился в Германии, немецким владеет как родным, пользуется авторитетом среди местного населения. К тому же итальянец по крови, а Италия является союзницей Германии.

Не имея привычки откладывать неотложные дела в долгий ящик, комендант распорядился доставить профессора Джованни к себе. Вернувшись домой, глава семьи сообщил встревоженным домочадцам, что с завтрашнего дня он приступает к обязанностям новгородского бургомистра. Предупреждая недоуменные вопросы, так объяснил свое решение:

– Пусть лучше на этом месте буду я, чем какой-нибудь чрезмерно усердный приспешник немцев.

Новому бургомистру вскоре нанес визит командир размещенной в Новгороде 1-й авиаполевой дивизии генерал-майор люфтваффе Густав Вильке. Узнав, что его дочь собирается стать художницей, генерал неожиданно попросил девушку нарисовать его портрет. Отказывать гостю Миле казалось невежливым, к тому же генерал обладал яркой внешностью. Голубоглазый блондин, он словно сошел с пропагандистских плакатов с изображением истинных арийцев.

Пока Мила рисовала, генерал рассказывал о воздушных сражениях, в которых ему довелось участвовать.

– Когда я в небе, я забываю обо всем, – с воодушевлением живописал он. – Это как наркотик. Мы сами ищем опасность, сами преодолеваем ее или погибаем.

Позируя художнице, генерал рассуждал о том, как важно, чтобы немецкие солдаты как можно больше знали о городе, который они так доблестно завоевали. С этой целью он принял решение издать книгу Рудольфа Фаута «Новгород— восточный столп немецкой Ганзы» и раздать ее всем солдатам и офицерам дивизии.

– Я сам напишу предисловие к этой книге! – объявил генерал. – Пусть каждый немецкий солдат узнает о прежнем величии этого города и увидит, что мы не первыми завоевали эту землю, а что многие столетия назад немцы жили здесь и пользовались большим уважением.

Портрет удался на славу, и восхищенный Вильке спросил, чем он может отблагодарить художницу. Подумав, Мила попросила выдать ей пропуск на право свободно передвигаться по Новгороду. Что-то подсказывало девушке, что ее любимый город уже никогда не будет таким, каким она видела его сейчас, и поэтому нужно успеть запечатлеть эту трагическую красоту.

Генерал лично доставил Миле «аусвайс», присовокупив к нему коробку конфет и толстый альбом для рисования. Свой портрет он вставил в рамку и разместил над рабочим столом, после чего у Людмилы выстроилась очередь немецких офицеров, жаждущих заполучить свое изображение, выполненное очаровательной художницей.

Для самой Милы это стало хорошей практикой. Рисуя очередного Курта, Фрица и Эриха, она училась не только ловить сходство, но и передавать характер. Именно портрет отныне станет ее творческой специальностью, владея которой она сможет изображать не только людей, но и радостный лес, плачущее небо или испуганные деревья. Была и другая, вполне прозаическая причина, по которой Мила охотно бралась рисовать портреты. Поскольку деньги она брать отказывалась, немцы благодарили художницу продуктами, в которых нуждалась семья.

Однажды снова появился генерал Вильке. Побеседовав о делах, он попросил фрейлейн Людмилу показать ему исторические достопримечательности Новгорода. Гуляя с генералом по городу, девушка ловила на себе красноречивые взгляды горожан, догадываясь, что они о ней думают. Впоследствии эти прогулки стали повторяться, становясь все более продолжительными, а ухаживания генерала все более настойчивыми.

Назревало объяснение, и однажды оно случилось.

– Фрейлейн Людмила! Вы стали мне очень дороги, с вами я снова чувствую себя молодым, – с чувством произнес Густав Вильке, властно завладев рукой девушки. – У меня трудный характер, война сделала меня жестким и даже жестоким, но я умею любить. Будьте моей…

Тут генерал замялся, подыскивая подходящее слово. «Либхен» (любовница) слишком вульгарно, лучше подойдет «фроиндин», то есть подруга.

– Вы мне тоже симпатичны, Густав, но у меня есть жених, – отвечала Мила, чувствуя, что невольно попадает под обаяние этого сильного, эффектного мужчины.

– У такой прекрасной девушки и не могло быть иначе, – засмеялся генерал. – Но идет война, и никто не знает, что с нами случится завтра. Жить нужно здесь и сейчас, дорогая фрейлейн! Я не тороплю вас с ответом, но обещайте подумать, а я обещаю выполнить любую вашу просьбу!

Но вскоре после этого разговора генерал надолго исчез. 1-ю авиаполевую дивизию, которой он командовал, срочно перебросили под Демянск, где шли ожесточенные бои. В «котел» угодили сто тысяч солдат и офицеров вермахта, включая элитную дивизию СС «Мертвая голова», и теперь русское название Демянск звучало по всем радиостанциям мира.

5.

Наступило лето. Заказов на портреты больше не было, и теперь Мила целыми днями рисовала исторические памятники Новгорода, благо генеральский «аусвайс» позволял свободно перемещаться по городу. Альбом тоже пришелся кстати. Мила рисовала в нем любимые места, дополняя рисунки вырезками из немецких газет и фотоснимками, которые ей приносил увлекавшийся фотографией гауптман Вёкстрём, тоже воспылавший к ней нежными чувствами. На этих снимках был запечатлен город, истерзанный войной, с грудами битого кирпича и воронками от разрывов.

День 5 июля 1942 года Мила запомнит надолго. Она сидела на складном стульчике возле памятника «Тысячелетие России», делая в альбоме наброски цветными карандашами, как вдруг послышался нарастающий свист снаряда и оглушительный взрыв. Начался артобстрел. Завыли сирены. По кремлю заметались немцы. Из здания губернского правления выскочила группа офицеров, окружившая высокого лысоголового генерала. Генерал поспешно сел в автомобиль, который тотчас рванул с места.

Артобстрел не утихал еще долго. Спрятавшись за памятником, укрытым мешками с песком, Мила лежала ни жива ни мертва, и, только когда все стихло, решилась покинуть свое укрытие и оглядеться. Основной удар приняли на себя мощные стены детинца, но досталось и Софийскому собору. Черные пробоины зияли в центральном куполе и барабане, сводах и стенах, а сбитый снарядом позолоченный крест с голубем повис на крепежных тросах.

«А как слетит голубь с креста, то и Новгороду конец», – вспомнила Мила старинную легенду, и ей стало жутко от дурного предчувствия. И словно в подтверждение своих мыслей она услышала за спиной скорбный женский голос:

– Слетел наш голубок. Теперь Новгороду конец.

Гауптман Вёкстрём подарил Миле снимок, запечатлевший черный куст разрыва, едва не стоившего ей жизни. Гауптман рассказывал, что артналет был неслучайным. В тот день в новгородский кремль съехалось на совещание все командование группы армий «Север», а лысый генерал, которого видела Мила, был не кто иной, как сам Вильгельм фон Лееб. Стало ясно, что в городе действует вражеская агентура. Жестокий разнос от начальства получили абверовцы, проморгавшие советского шпиона у себя под носом.

А сбитый снарядом позолоченный крест вскоре таинственно исчез. Подозрение сразу пало на вороватых испанцев из инженерного батальона, но они с негодованием отвергали эти подозрения. Больше софийский крест никто не видел, и только через полвека он так же таинственно даст о себе знать.

Те самые братья Полонио, которые приезжали в Новгород искать прах своего дяди Мариано, однажды случайно обнаружили в музее военной академии под Мадридом большой православный крест. Надпись гласила, что этот крест был вывезен солдатами «Голубой дивизии» из Новгорода в знак памяти о погибших в России товарищах. Это был тот самый купольный крест Софийского собора, считавшийся безвозвратно утраченным!

Находка получила широкий резонанс и у нас, и в Испании. Испанская общественность высказалась за возвращение реликвии в Россию, но возникли юридические проблемы. Формально Испания не участвовала в войне, и на нее не распространялся закон о реституции, то есть возврате перемещенных ценностей. Потребовалось вмешательство российского президента Путина и испанского короля Хуана Карлоса. Теперь возвращенный крест находится на амвоне Софийского собора, а в Испанию в знак благодарности была отправлена его точная копия, изготовленная нашим мастером.

6.

Незаметно подкралась зима. После первых снегопадов ударили лютые морозы, намертво сковавшие Волхов, над незамерзающей черной полыньей клубился холодный пар. В бывшую Колмовскую психбольницу, которая была превращена в военный госпиталь, каждый день привозили раненых и обмороженных немцев, которые рассказывали ужасные вещи про «маленький Верден», как они окрестили Демянск.

Часовых в окопах нужно было сменять каждые полчаса. Нельзя было браться за оружие без рукавиц, иначе рука примерзала к железу. Если раненых не удавалось сразу вынести за линию огня, они погибали мучительной смертью. Павшие в бою за краткий срок окоченевали; трупы, изуродованные судорогой, укладывались, как дрова, штабелями, в сараях, так как их невозможно было похоронить в земле. На лесных дорогах громоздились бесчисленные остовы разбитой немецкой техники, а внутри «Демянская крепость» превратилась в сплошное кладбище с березовыми крестами.

Ставка Гитлера принимала экстренные меры по спасению окруженных войск. Была сформирована авиатранспортная группа, которая должна была обеспечить снабжение «демянского котла». Гитлер возложил на Геринга личную ответственность за обеспечение окруженной группировки продовольствием, медикаментами и боеприпасами. По воздушному мосту перебрасывалось пополнение из Франции и Норвегии, а также продовольствие и боеприпасы, в «малый котел» в Холме пополнение доставлялось на десантных планерах, которые садились прямо на городские улицы. Ради спасения окруженной 16-й армии фюрер даже пожертвовал «лейбштандартом» – батальоном своей охраны и своим личным самолетом «Кондор».

В конце концов окруженная немецкая группировка ценой огромных потерь вырвется из «демянского котла» через узкий «рамушевский коридор», а ее уцелевшие солдаты еще долго будут приходить в себя, распевая сочиненную ими здесь невеселую песню:

7.

Генерал-майор Густав Вильке снова появился у бургомистра в самый канун Рождества. Он был измотан и зол. От его дивизии уцелела только половина летного состава и треть самолетов.

– Поединки в небе Франции были для нас почти как спорт, а здесь идет какая-то безумная драка, когда не знаешь, чего ждать от противника, – признался Вильке. – На моих глазах русский истребитель в одиночку напал на 30 наших самолетов и успел сбить «юнкерс» и «хейнкель», прежде чем сам свалился в смертельный штопор. Я видел документы этого летчика. Сын знаменитого советского полководца Фрунзе. Совсем мальчишка, а дрался как опытный ас. Но самое страшное сейчас происходит под Сталинградом. Вот там назревает настоящий Верден!

Прощаясь, генерал пригласил бургомистра и его дочь отпраздновать католическое Рождество вместе с офицерами дивизии. Зная, чем заканчиваются офицерские попойки, Дионисий Александрович предпочел бы уклониться, но, как говорят французы, «ноблесс оближ»: положение обязывало. Пришлось согласиться.

…Праздничные столы были накрыты во Владычной палате, приспособленной под офицерское казино. Зал был украшен венками из еловых веток, шишками, мишурой и кусочками высушенного апельсина. Сам генерал Вильке изображал святого Николауса. Прицепив длинную седую бороду, он одаривал отличившихся офицеров пепельницами и портсигарами, сделанными из содранных по его приказу золоченых листов софийского купола.

Пили глинтвейн и пунш, но быстро перешли на привычный шнапс. Под звуки маленького оркестра офицеры пели, обнявшись и раскачиваясь, «Тихую ночь» и «Танненбаум». У всех на лицах лежала печать ностальгии. Потом начались танцы. Мила была нарасхват, но поскольку дам было мало, офицеры танцевали друг с другом.

В разгар веселья генерал Вильке объявил, что у него есть сюрприз, и позвал всех выйти наружу. Офицеры в расстегнутых мундирах гурьбой высыпали на крыльцо. Здесь, в свете полной луны, они увидели потрясающую картину. На веревке, перекинутой через сук векового вяза, качался повешенный Лев Толстой. Это был бронзовый бюст из частного музея новгородского толстовца Молочникова.

– Камераден! – крикнул генерал. – Давайте покажем, что мы умеем не только великолепно летать, но и метко стрелять!

Показывая пример подчиненным, он вытащил парабеллум и, прицелившись, выстрелил. Пуля громко звякнула о металл. Офицеры оценили затею своего генерала дружным гоготом и с криками: «Партизан! Мужик!» открыли беспорядочную пальбу. Бюст качался от попаданий, а Лев Толстой скорбно смотрел на своих палачей, зажав в морщинах огромного лба мысль о непротивлении злу насилием…