Я сел.

Табурет качнулся на земляном полу. Под правой ножкой лежала щепка, под левой ничего, и спине всё время приходилось выбирать, куда падать. Руки я оставил на коленях.

Веселов развязал папку. Сверху лежала копия той самой ведомости, которую четыре дня вели у Гришина: пятое декабря — пять готовых машин, шестое — шесть, седьмое — семь, восьмое — восемь. Девятая оставалась в ремонте. Ниже — пятьдесят семь самолёто-вылетов, один повреждённый Як, потерь лётчиков нет.

В копии сохранилась зачёркнутая строка. Двадцать минут, написанные моей рукой, и рядом исправление: пять. Под ним — подпись Гришина.

Веселов придвинул лист ко мне.

— Ваш почерк?

— Мой, — ответил я.

— Ошиблись?

— Перенёс время не из той строки журнала. Капитан поднял первичную запись. Получилось пять минут.

— Почему не переписали лист набело?

— Тогда исчезло бы, откуда взялась ошибка.

Он положил рядом второй лист. На нём Гришин крупно вывел: «Четверо суток. Только данные эскадрильи».

— Это тоже вы предложили?

— Нет. Капитан написал.

— А вы согласились.

— Потому что так и есть.

— Что именно есть?

— Четыре дня. Одна эскадрилья. Пятьдесят семь вылетов. Всё остальное надо проверять дальше.

Веселов поднял на меня глаза.

— Значит, цифры ничего не доказывают?

— Пока доказывают только то, что написано в строках.

За стеной коротко взял мотор. Звук поднялся, захлебнулся и оборвался. Кто-то не стал удерживать неудачный запуск и теперь, наверное, искал причину. В землянке снова стало слышно, как коптилка тянет фитиль.

Веселов не записал мой ответ. Перевернул ведомость, прочёл оборот, хотя там ничего не было, и вернул лицом вверх.

— Я сказал, что к эскадрилье вопросов нет. Это не значит, что мне неинтересно, как она получила такие листы. Вы понимаете разницу?

— Понимаю разницу.

— Хорошо. Тогда ещё раз: кто решил оставить ошибочную строку?

— Капитан приказал не переписывать сумму, пока не проверим источник. Я оставил обе цифры.

— Не «мы»?

— Нет. Он приказал. Я оставил.

В дверь ударили один раз, костяшками. Веселов посмотрел на вертушку, но не встал.

— Марк Осипович, — сказал за дверью Гришин. — Если вы собираетесь спрашивать, кто здесь за что отвечает, спрашивайте при том, кто отвечает.

Веселов подержал ладонь на папке, потом откинул вертушку. Гришин вошёл боком, пропуская с полой мокрый снег, закрыл дверь и остался стоять. Свободного места для второго сиденья в землянке всё равно не было.

— Товарищ капитан, я просил не вмешиваться.

— А я не вмешиваюсь. Я присутствую.

— Это разные слова.

— Вот и запишите оба.

Карандаш уже был у Веселова в пальцах.

* * *

— Пройдём по подписям, товарищ капитан. Колонку исправности кто закрывал?

— Дежурный инженер. После докладов механиков.

— Откуда прибавились три машины?

— Благодаря тому, что техники работали ночью, а лётчики летали днём.

— Я прошу причину, товарищ капитан.

— А я вам её даю. Шестую машину допустил инженер. Седьмую подняли после ремонта. На восьмой трижды гоняли мотор, потом руление, потом подпись. Если вам нужна одна фамилия вместо этих людей, такой причины у меня нет.

Веселов дождался тишины.

— Режимы подготовки машин к морозу кто предложил разделить?

— Механики. У каждого борта своё состояние. Лунин собрал. Соколов потребовал карточку на каждую машину, чтобы смена принимала не рассказ, а сделанную работу. Я утвердил.

— Подъём дежурной пары кто велел измерить?

— Соколов, — ответил Гришин.

— Повторить?

— Я приказал.

— Первую строку записал?

— Соколов записал.

— Ошибся в ней?

— Он ошибся.

— Исправление потребовал?

— Я потребовал.

Карандаш шёл по бумаге быстро, без нажима. Гришин отвечал рублеными кусками, и каждый кусок Веселов укладывал в свою строку. Не отнимал у командира приказ, у инженера допуск, у Лунина мотор. Моей фамилии ему хватало и там, где от общей работы мне принадлежал один способ записи.

— Какой вывод вы сделали из четырёх суток? — спросил Веселов.

— Никакого окончательного. Будет другая погода, другая задача, другой расход — получатся другие цифры. Пока порядок оставляю. Через неделю сравню.

— Это вы так решили или Соколов подсказал?

Гришин шагнул к столу. Полушубок задел стену, с брёвен посыпалась сухая земля.

— Я командир эскадрильи. Мне не подсказывают, как мальчишке у доски. Мне предлагают. Я решаю. Если решение плохое — отвечаю я. Если хорошее — тоже.

Веселов придвинул первую страницу папки.

— Именно это у меня и записано с июля.

Гришин замолчал. Он пришёл поставить себя между мной и папкой, а оказалось, что место для него там оставили заранее — отдельной графой, с должностью и подписью.

— Вы хотите сказать, что Соколов ни при чём? — спросил Веселов.

— Хочу сказать ровно обратное. Пара — с него началось. Красная очередь работ — он принёс порядок, Лунин наполнил его железом. Разборы с Дёминым — вместе. Передача группы — Соколов. Карточки на зимней стоянке — тоже от него. Но ни одно я не принял на веру. Где не понимал — заставлял показать. Где не мог проверить — ограничивал одним вылетом или одной неделей. Где ошиблись — писал, что ошиблись.

— Почему принимали дальше?

— Потому что он не просит верить. Приносит место, где его можно поймать.

Карандаш остановился.

Гришин не заметил. Или заметил и решил, что отступать поздно.

— И ещё потому, — продолжил он, — что после ошибки он не ищет, кто виноват ниже званием. Седьмого июля отправил главную силу не туда. Написал сам. На разбор пришёл сам. После этого его от карты не убрали — у карты ему и положено было остаться. Чтоб второй раз так не сделать.

Веселов записал последнюю фразу целиком. Я видел по движению карандаша: медленнее на словах «не убрали», короткая остановка перед «второй раз».

Гришин наконец понял: защищает меня тем, ради чего Веселов приехал. Но сказанного не забрал.

— Довольно? — спросил он.

— Для вашей части разговора — да. Благодарю, товарищ капитан.

— Я останусь здесь.

— Я это уже понял.

* * *

Веселов убрал ведомость вниз и достал четыре старых листа — с обгорелым краем, бурыми разводами, дыркой от прежней подшивки, — затем разложил их не веером, а цепочкой по датам.

Первым лежало моё июльское объяснение после южной переправы: шесть машин ушли на север, две остались над настоящей целью; две сгорели на земле, три получили повреждения; под итогом стояла моя подпись.

Вторым шёл лист задачи на тринадцатое июля: семь наблюдений, две неопределённости, порядок на один вылет, а в заполненной после посадки графе результата — целый мост, трое раненых, три самолёта с пробоинами и ни одной подтверждённой победы.

Третьим лежал ноябрьский лист Веселова, разделённый пополам на «Решение до вылета» и «Наблюдение после»: слева мой порядок передачи группы, справа — возвращённый раненый, устоявшая переправа, два повреждённых Яка, противник без подтверждённых потерь и, ниже чужой рукой, неустановленная личность немецкого ведущего.

Четвёртой была декабрьская карточка одного Яка: режим подготовки, три пробных запуска, руление, подпись инженера и допуск восьмого числа, причём рядом с каждой работой стояла фамилия того, кто сделал её руками.

— Я мог бы отобрать другие бумаги, — сказал Веселов. — Только удачные. Тогда вышло бы красиво и неверно. Мог бы взять одно ваше объяснение седьмого июля и доказать, что вы опасный болтун. Тоже вышло бы неверно.

Он коснулся карандашом первого листа.

— Здесь вы назвали место, которого не знали. Капитан поверил. Заплатили самолётами.

Карандаш перешёл ко второму.

— Через шесть дней вы уже отделили наблюдение от вывода, заранее оставили пустую графу под результат и ограничили порядок одним вылетом.

— После такой ошибки немудрено научиться, — сказал я.

— Научиться чему?

— Не путать то, что видел, с тем, что решил.

— Это хороший ответ. И правдивый. Я проверил.

Он произнёс последнее без насмешки. Тем хуже.

— Красная очередь появилась после трёх технических возвратов, — продолжил Веселов. — Семь мест выбрали мотористы и оружейник, карту переписал старшина Лунин. Вы дали порядок и правило пустой клетки. Зимние режимы снова выбрали техники, вы снова заставили их писать сделанное по отдельным машинам. В бою вы требуете назначить второго ведущего и сигнал передачи до взлёта. После боя не даёте записать причину, если есть только исход. Даже когда форма принадлежит мне, как в ноябре, вы пользуетесь ею не для оправдания: оставляете в правой половине то, что расходится с левой.

— И что здесь преступного?

— Пока ничего преступного.

Веселов передвинул листы так, чтобы между ними не осталось промежутков.

— Ваши отдельные решения спорны. Некоторые дали пользу, некоторые стоили дорого, действие некоторых вообще нельзя отделить от погоды, противника и работы остальных. Я не нашёл у вас пяти чудес из пяти попыток. Не нашёл и безошибочности. Нашёл другое: вы всякий раз строите работу так, чтобы ошибка сохранилась и следующий человек мог её увидеть без вашего рассказа.

Руки лежали на коленях. Большой палец сам нашёл на левой ладони старый затвердевший край и прошёл по нему. Веселов смотрел не туда — на даты.

— Способные молодые лётчики предлагают много, — сказал он. — Хорошее, глупое, смелое, преждевременное. Это нормально. Вы тоже ошибаетесь. Но вы приносите не одну догадку. Вы приносите порядок, который переживает вашу ошибку, ваше отсутствие и иногда смерть человека, с которым вы его делали. Так думает не курсант, которому повезло прочесть нужную книгу. Так думает тот, кто уже отвечал за чужую работу и долго учился не прятать плохой результат.

Гришин тяжело переступил у двери.

— Ему двадцать два, — продолжил Веселов. — Деревня, аэроклуб, лётная школа, первый год в строевой части. В формуляре нет места, где такой опыт мог накопиться. Я искал.

— Война за полгода учит быстро, — сказал я.

— Учит. У вас погибли товарищи. Вы отступали, горели на земле, ошибались в воздухе. Я не считаю это малым опытом. Но война объясняет, почему человек меняется. Она не всегда объясняет, почему он с первых дней меняется в одну и ту же сторону.

Он собрал четыре листа в стопку.

— Версию о работе на противника я снял. Не потому, что вы полезны. Агент тоже может быть полезен, пока зарабатывает доверие. Я снял её потому, что не нашёл ни связи, ни задания, ни передачи сведений, ни действия в интересах противника. Каждый ваш шаг восстанавливается из того, что видели вы или люди рядом. Отдельного тайного источника в этой части дела нет.

Гришин шумно выдохнул.

— Значит, со шпионажем кончили.

— Со шпионажем — да.

Веселов сказал это по-прежнему тихо.

— Остался источник способа работы. Он не образует обвинения, товарищ капитан. Но он существует, и я обязан его описать настолько точно, насколько могу.

— В бумаге существует, — сказал Гришин.

— Теперь уже в бумаге.

* * *

Я держался тем же, чем летом: правдой, из которой вынут ответ на главный вопрос.

— Читал всё, до чего мог дотянуться. В аэроклубе инструктор был. В школе учили. В полку Дёмин заставлял разбирать бой по наблюдениям. Лунин не давал лётчику командовать у мотора. Гришин после южной переправы заставил меня писать основание и цену. Ничего этого я один не придумал.

— Я знаю, — сказал Веселов. — Поэтому здесь четыре листа, а не один донос.

— Тогда чего вам не хватает?

— Времени между уроком и выводом.

Он достал из папки ещё один лист. Ответ аэроклуба, который уже показывал мне в ноябре. Иван Матвеевич Барсуков подтверждал, что учил Андрея Соколова, но не помнил ни особого разговора, ни слов после первого самостоятельного вылета.

— Барсуков существует, — сказал Веселов. — Вы назвали его по документам точно. Он подтвердил вашу учёбу. Этого достаточно, чтобы не приписывать вам чужую биографию, и недостаточно, чтобы вложить ему в рот все ваши решения.

— Я и не вкладываю ему решения.

— Сегодня не вкладываете.

Он убрал ответ. Никакой ловушки в нём не было: старый путь просто закрыли до конца, аккуратно, подписью с той стороны.

— Я не обязан уметь объяснить себя вам целиком, — сказал я.

— Не обязаны. И я не обязан сочинять обвинение вместо объяснения. Поэтому в моём рапорте нет ни слова о виновности.

— А что в рапорте есть?

— Даты. Решения. Ошибки. Кто подтвердил. Что осталось необъяснённым. Отдельно — что от полётов вас отстранять не следует.

Гришин отлепился от стены.

— Вот это отдельно и покажите.

— Покажу вам сейчас.

Веселов нашёл страницу, повернул папку и провёл ногтем под двумя строками. Гришин прочёл молча. Потом ещё раз, уже медленнее.

— Завтра он ведёт группу, — сказал он.

— Пусть ведёт группу.

— Послезавтра тоже, если задача будет.

— Я не распоряжаюсь вашими вылетами.

— Зато можете сделать так, что начнут распоряжаться другие.

Веселов вернул папку к себе.

— Могу. Поэтому написал, что изъятие младшего лейтенанта Соколова из боевой работы не вызывается имеющимися материалами и нанесёт части прямой ущерб. Я свою ответственность тоже обозначил, товарищ капитан.

Гришин хотел ответить, но не нашёл, на что нападать. Под ногтем Веселова стояло не «невиновен», а «не вызывается имеющимися материалами». Ниже оставалось место для следующей записи.

Я на его месте сделал бы так же.

От этой мысли защиты не прибавилось.

Веселов подровнял листы о край стола, вложил их в папку и завязал тесёмки. Коптилка чадила; на стекле выступила чёрная кайма. Снаружи мотор взял со второй попытки и остался работать ровно.

— На сегодня всё, товарищ Соколов.

Я встал. Табурет качнулся обратно и застыл на своей щепке.

Гришин первым снял вертушку. Я уже взялся за дверь, когда Веселов окликнул:

— Чтобы вы понимали порядок дальнейшего.

Он придержал закрытую папку двумя пальцами.

— Основной рапорт я направил по инстанции восьмого числа. Сегодняшний разговор и декабрьскую ведомость приложу дополнением. Дальше вопросы вам будут задавать не здесь.

Восьмого.

Он приехал сегодня, двенадцатого.