На винте чужого Яка висела картонка: «Масло разжижено. Не сливать». Под ней болтался красный лоскут, оставшийся от прежней эскадрильи. Наш пожилой моторист держал в руке жестяную кружку щупа и не ругался только потому, что ещё не решил, на кого.

— У них красное — разжижено, — сказал он. — У нас красное — греть снаружи. Ночью Савельев чужой знак увидел и лампу убрать велел: решил, машина уже готова. Хорошо, картонку сперва прочёл.

Под свежей краской проступал старый бортовой номер. Машину временно отдали Дёмину после его посадки на брюхо, и всё в ней напоминало: передали не пустой самолёт, а чужую службу вместе с чужими пометками, привычками и долгами. Даже ремни Аркадий подгонял уже неделю, а пряжка всё приходилась не туда, куда искала рука.

Свой Як он утром навещал у края стоянки. Машину поставили на колёса, навесили другой винт, закрыли распоротое брюхо новой обшивкой. Инженер ещё не дал допуска: после удара требовались проверки, и торопить его никто не имел права. Поэтому чужой номер пока оставался Дёмину нужнее своего.

Третьего декабря мороз отпустил. За ночь выпал мелкий снег, утром термометр у штаба показывал около пяти ниже нуля. После ноябрьской грязи это почти сходило за милость. Снег прикрыл колеи тонким белым слоем, но под ним ещё продавливало воду, и сапоги вытаскивали её наверх чёрными пятнами.

Лунин снял очки, посмотрел на картонку, на лоскут, потом на моториста.

— Лампу к моей машине. На этой разжижение сделано.

— Уже велел, лампу обратно понесли.

— Картонку оставить. Лоскут снять.

Моторист потянулся к винту, но я остановил его и показал на соседнюю стоянку.

— Погоди. А на той что написано?

Там под ватным чехлом стоял мой Як. Капот после пробоин двадцать седьмого залатали, повторный осмотр он прошёл. У лопасти была привязана другая картонка: номер машины, фамилия механика и короткое «внешний подогрев; без механика не запускать». Ни красного, ни белого лоскута.

Ещё через стоянку на картонке значилось: «масло разжижено», но ниже чужой рукой было приписано: «воздух травит, не запускать». Исправность маслосистемы не лечила пневматику. Чехол лежал ровно, мотор был подготовлен правильно, а машина всё равно не считалась готовой.

Три Яка стояли в одном снегу и требовали трёх разных ответов. На переданной машине под чехлом белела обмотка трубопроводов, у радиатора были свои подушки; её готовили к зиме ещё до того, как она попала к нам. На моей части утепления не хватало, зато механик знал каждый стык после двух ремонтов. Третий борт выглядел снаружи лучше обоих, но тихое шипение у соединения выдавало потерю воздуха.

Самолёты назывались одинаково, моторы носили одно обозначение, а прожитая ими осень уже была разной. Один пришёл с завода позднее, другой чинили в поле, третий собрали из того, что нашлось после посадки. Любой общий приказ, написанный без хвостовых номеров и фамилий, неизбежно врал бы хотя бы про один.

— Вот так и оставим, — сказал Лунин. — Словами. Чтоб самый умный не толковал тряпку по-своему.

Он сказал это мотористу, но смотрел на меня. Не с подозрением — с предложением работы.

Я снял с планшета веселовский лист. На одной половине ещё оставалось довылетное решение двадцать седьмого, на другой — наблюдение о скрытой немецкой паре. Для моторов он не годился: воздух после не спрашивает, что механик решил до. Здесь нужно было вести машину через ночь, от одной пары рук к другой.

— Собери техников к обеду, Ильич. С карточками всех бортов. Не с памятью — с тем, что на машине сейчас.

— Соберу, — ответил Лунин. — А решать за машины кто будет?

— Они. Ты проверишь. Я запишу так, чтобы следующая смена ничего не додумывала.

Лунин надел очки и ещё раз прочёл картонку целиком.

— Тогда, может, толк и выйдет.

За лесом глухо ударила артиллерия. Пожилой моторист снял красный лоскут с чужого винта, скомкал и сунул в карман. Картонка осталась. На ней уже было достаточно слов, чтобы не убрать подогрев у непрогретого мотора.

* * *

К обеду в штабной землянке пахло мокрыми полушубками, бензином и подогретым маслом. На столе лежали девять карточек — по числу машин эскадрильи, которые техники ещё считали ремонтопригодными или готовыми. Слово «готов» не стояло ни на одной. Вместо него были отдельные строки: масло, охлаждение, воздух, чехол, следующая проверка, фамилия.

Лунин посадил по одну сторону стола трёх механиков. Один обслуживал машины старого состава, второй пришёл с осенним пополнением, третий отвечал за переданный Дёмину Як. Они не учили друг друга зиме. Каждый уже знал достаточно, чтобы спорить.

— На этой разжижение сделано, — сказал третий, ткнув в чужой номер. — Водосистема с антифризом, трубки утеплены. Капот закрывать её родным чехлом. Чужой не натягивать — продувает снизу.

— А на моей разводки нет, — ответил первый. — Маслобак и магистраль греем снаружи, запуск только при мне. Тут твой порядок не суй.

— Я и не сую, — отрезал третий.

— Вчера сунули, — напомнил первый и подвинул к нему красный лоскут.

— Вчера твой красный лоскут сунули на мою машину.

Лунин постучал ногтем по столу.

— Лоскут уже в кармане. Дальше.

Карточки двигались от механика к механику. На одном Як применяли разжиженное масло и требовали прогревать мотор до положенной температуры, не торопя газом. На другом назначали внешний подогрев маслобака и магистрали, пока механик не разрешит запуск. На третьем сперва нужно было найти утечку воздуха: ни чехол, ни тёплое масло не давали права на запуск. Для каждой машины выбирал тот, кто отвечал за её железо. Лунин задавал вопросы, от которых нельзя было спрятаться за словом «обычно».

— Кто сделал? — спрашивал Лунин, не принимая безличного «сделано».

— Когда, до охлаждения или уже после?

— Следующий что должен увидеть?

— Где подпись того, кто ответит утром?

Моя работа начиналась после ответов. Я укорачивал фразы, разводил несовместимое по разным строкам и оставлял пустое место там, где решения ещё не было. Получалось не наставление по зимней эксплуатации — такие наставления существовали и без нас. Получалась ведомость этих девяти машин на эту ночь.

Гришин пришёл, когда мы дошли до дежурной пары. Снял шапку, стряхнул снег на пороге, прочёл три верхние карточки.

— Кто это придумал? — спросил Гришин, не садясь.

— Режимы — механики, — ответил я. — Лунин свёл. Я сделал форму.

— Зачем ещё одна форма, если у техников есть инструкции?

Пожилой моторист выложил на стол красный лоскут.

— Потому что у соседей это значит «разжижено», товарищ капитан. У нас — «греть». Сегодня подогрев чуть не сняли раньше времени.

Гришин взял лоскут двумя пальцами и бросил обратно.

— Цена на эту ночь? — спросил Гришин.

Лунин ответил не сразу. Провёл пальцем по карточкам.

— Дежурной паре — две лампы и люди до готовности. Первому резерву — после них. Остальные по своему порядку. Двух мотористов на ночную смену добавить. Спать будут днём, значит днём работа встанет на двух машинах. И бензин на прогрев уйдёт.

— Сколько машин утром заведёте?

— Числа не скажу, — ответил Лунин.

Гришин поднял глаза.

— Почему не скажешь? — Гришин поднял глаза от карточки.

— Потому что вон на третьей воздух уходит. Мы найдём — будет. Не найдём — подписью не заткнёшь.

— Правильно. Обещания в строку готовности не ставить.

Он перечитал карточку дежурной пары и вернул её мне.

— На эту ночь — всей эскадрилье. Режим машины меняет её механик, Лунин подтверждает. Смена сдаётся у самолёта: картонка, осмотр, подпись. Без отметки мотор не трогать, хоть тревога. Утром доложите, что вышло. Не то, что обещали.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Лунин.

— И Соколов, задержись на минуту.

— Я здесь, товарищ капитан.

— Четыре строки не превращай в четыре закона. Завтра другой мороз — спросишь заново.

Он ушёл. Механики снова придвинулись к столу. До сумерек оставалось меньше двух часов; северный ветер уже выметал рыхлый снег из колей, оголяя промёрзшие гребни земли.

К ночи термометр пошёл вниз быстро. Сначала перестала капать вода с края навеса. Потом схватилась корка в ведре у землянки. Звёзды вышли резкие, белые, и ветер потянул вдоль стоянок без единого тёплого провала.

Мы передавали первую смену у самолётов. Механик чужого Яка прочёл вслух свою карточку, показал кран системы разжижения, щуп и пломбу на горловине, расписался. Принимавший повторил. Под мой маслобак подвели лампу, закрыли капот чехлом и оставили запуск за механиком. На третьей машине утечку воздуха к полуночи не нашли; на винте появилась новая надпись: «не готова». Никто её не перевернул пустой стороной наружу.

Порядок не добавил эскадрилье самолёт. Он только не дал посчитать неисправный исправным.

* * *

После полуночи Гришин позвал меня в штаб. На карте у безымянного узла обороны стояла синяя булавка, вокруг неё — три красных. Рядом лежал наш разбор двадцать седьмого: прежняя точка схода, новая точка у леса, две немецкие пары и стрелка к ведущей второй паре.

Дёмин уже сидел у стола. Карандаш он не крутил — держал поперёк двух пальцев, как линейку. Старший лейтенант, водивший вторую пару в прошлом вылете, стоял напротив.

— Противник видел, кто принял группу после Соколова, — сказал Гришин. — В следующий раз старшего лейтенанта поставим третьим. Вторую поведёт Дёмин.

Аркадий поднял голову.

— Есть, поведу вторую, — ответил Дёмин.

Я посмотрел на схему. Поменять две подписи было легко. Немецкой стрелке от этого делалось всё равно.

— Они увидят вторую пару снова, товарищ капитан.

— Увидят, если будут смотреть, — согласился Гришин.

— Тогда перестановка человека ничего не прячет.

— А я не прячу. — Гришин подвинул к нам карту. — Не хочу, чтобы всё держалось на одном человеке. Дёмин принимает после тебя. Если он выходит или не отвечает на сигнал, старший лейтенант принимает после него. Все три пары знают один порядок. Не фамилию — место.

В двадцать втором вылете четыре машины ушли за вторым ведущим. Это спасло управление и выдало противнику его форму. Теперь мы добавляли ещё одну ступень. Враг мог увидеть и её. Оставить одну всё равно было хуже.

— Дёмин верхнюю пару водил летом, — продолжил Гришин. — Записи сводит. Скрытую пару заметил первым. Есть возражения по делу?

— Возражений по делу нет.

— Тогда разбирайте сигналы.

Я поставил три спички на карту парами. Первая — моя. Вторая — Дёмина. Третья — старшего лейтенанта. Два широких перекладывания машины означали передачу, как и прежде. Дёмин должен был ответить тем же. Если ответа не было, третья пара не ждала второго приглашения и принимала группу сама. Короткий отворот вправо с возвратом по-прежнему собирал вышедших из атаки за новым ведущим.

— Радио? — спросил Дёмин.

— Моё проверим. На твоё не рассчитываем. В воздухе слова будут лишним подтверждением, не приказом.

Он записал. Не мою фразу — последовательность движений.

— А если противник снова ударит по месту второй пары?

— Не держись в одной точке после передачи. Принял — меняешь высоту и направление, собираешь остальных в движении.

— Тогда третьей придётся искать уже меня.

Старший лейтенант наклонился к карте.

— Не искать. Увидел ответ — повторил ведомому и пошёл за ним. Не увидел — веду сам.

Дёмин поставил карандашом две дуги. Первую перечеркнул, вторую оставил.

— Так сходится, — сказал Дёмин и повернул карту к старшему лейтенанту.

— На бумаге, — сказал Гришин. — В воздухе проверите.

Он не обещал, что порядок спасёт. Не спросил, кто из нас верит в вероятное имя на разведсводке. К утру требовалось прикрыть узел, который немец щупал второй день; для этого нужны были готовые машины, три пары и люди, знавшие, что делать после исчезновения первого человека.

Снаружи хлопнула дверь. Дежурный связист принёс уточнение: вылет на рассвете, сбор над полем, задача у карты в пять тридцать. Гришин повернул лист ко мне.

— Ведёшь шесть. Дёмин — второй. Старший лейтенант — третий. Запиши до вылета.

Я записал состав и порядок до вылета.

Правая половина веселовского листа осталась пустой.

* * *

В лётной землянке спали вповалку. Печурка уже прогорела; у двери тянуло по полу, и валенки стояли носами к последнему теплу. Дёмин не лёг. Сидел на краю нар, держал книгу обеими руками и пытался свести разошедшийся переплёт суровой ниткой.

После посадки на брюхо страницы высохли неровно. Одни стали жёсткими, другие пошли волнами, на третьих часть букв расплылась и исчезла. Теперь лопнула нитка в корешке. Дёмин протянул новую, затянул — картон обложки хрустнул ещё раз. Ремонтировать книгу он пытался тем же терпением, с каким разбирал чужие ошибки в воздухе: сначала понять, где держит, потом трогать.

— Не лечится, — сказал он.

— У Лунина спроси. Он сегодня девять моторов лечил.

— Лунин разумный человек. За книжку не возьмётся.

Он закрыл её и провёл пальцем по названию: «Аэродинамика. Курс для лётных училищ». Издание тридцать девятого года. На полях его мелкий почерк теснился гуще печати; там, где вода унесла строку, вопросительный знак остался без вопроса. Возле схемы установившегося виража Аркадий когда-то вывел аккуратное «проверить», а позднее дописал другим карандашом: «в паре, с запасом высоты». Книга не стала для него бесполезной после первых боёв; просто ответы перестали помещаться в печатные поля.

— Возьмите пока, — сказал Дёмин.

— Куда я её дену? — спросил я, уже понимая ответ.

— В вещмешок. У вас сухо. Я её из планшета выну.

— Только из-за переплёта или ещё мешает в планшете?

— Из-за второй пары. Карта влезает, сигнальная карточка влезает, книга уже нет. Ведущему носить библиотеку вместо задания не положено.

Он сказал это своим обычным правильным языком, будто объяснял новичку, почему нельзя перегружать планшет. Ни паузы, ни особого взгляда. Пальцы только устали от нитки, и он несколько раз сжал их, возвращая чувствительность. Назначение второй парой не делало его другим человеком: прежде чем принять четыре машины, он освобождал место для карты и убирал предмет, который мог рассыпаться в кабине.

Я взял книгу. Она стала толще, чем летом, и раскрывалась там, где разбухшие страницы сами раздвигали переплёт. На форзаце сохранился лиловый штамп районной библиотеки и адрес городка, где Дёмин до войны инструкторил.

— Ты её оттуда увёз?

— Взял на месяц. Потом началась война, и срок несколько растянулся.

— За такую просрочку штраф набежит приличный.

— Учитывая обстоятельства, рассчитываю на снисхождение библиотекаря.

— Смелый человек, на снисхождение рассчитываешь.

Он улыбнулся. В заочном споре с библиотекарем Аркадий рассчитывал на смягчающие обстоятельства, но просрочку признавал сразу.

На одной из уцелевших страниц лежала тонкая полоса синего карандаша. Я спросил, что она означает. Дёмин раскрыл книгу, поискал начало пометы и нашёл его через два листа: линия перескочила через размокший сгиб.

— Это ещё аэроклуб. Пытался вывести поправку для ученика, который поздно убирал крен.

— Вывел на земле или в полёте?

— На земле — безукоризненно. В воздухе он всё равно смотрел на ручку, а не наружу. Пришлось перестать объяснять и посадить его сзади на пять полётов: пусть следит за горизонтом.

— Помогло ученику?

— На шестом полёте впервые не спросил, когда начинать вывод. Сам увидел.

Он перевернул страницу. Дальше вода смыла половину расчёта, но результат ученика от этого не изменился. Дёмин не стал восстанавливать цифры по памяти; закрыл книгу и снова подвинул её ко мне.

За пологом впервые за ночь запустили один из моторов. Звук вошёл в землянку через мёрзлую землю: сначала отдельными толчками, потом ровнее, когда масло разошлось и механик прибавил обороты. Спавшие заворочались, кто-то натянул шинель на голову. Дёмин слушал до тех пор, пока работа не выровнялась, и только тогда отпустил обложку. У книги поднялся размокший угол; он пригладил его ладонью, но угол снова встал. Аркадий закрыл книгу и больше его не трогал.

Я убрал книгу в вещмешок, между запасной портянкой и свёрнутой гимнастёркой. Так она не давила на корешок. Дёмин проверил, не торчит ли угол, и отпустил клапан вещмешка.

— После вылета переплету заново.

— После вылета спать будешь.

— Это не взаимоисключающие занятия.

— У тебя — взаимоисключающие.

Он не стал спорить. Достал из пустого планшета карту, сложил вчетверо, потом вложил карточку с двумя сигналами. Карандаш положил в отдельную петлю, чтобы не искать в перчатках.

У входа показался ночной моторист.

— Соколов. Дежурная пара готова. На Дёминском воздух держит, масло прогрето по карточке. Резервная с утечкой остаётся.

— Лунин готовность видел? — спросил я.

— Видел и расписался на обеих карточках.

— Тогда иди грейся, до смены тебя не тронут.

Моторист ушёл. За пологом ветер тёр сухой снег по земле; звук был негромкий, постоянный, словно кто-то водил наждаком по доске. До подъёма оставалось меньше двух часов.

Дёмин лёг, не снимая свитера, и подсунул планшет под изголовье. В моём вещмешке осталась его книга. В его планшете — карта второй пары и порядок, по которому она должна была принять остальных.