На шестые сутки эшелон встал у безымянной станции за Волгой, и нас выгрузили в тишину.

Вагоны ещё лязгали буферами. Техники стаскивали на насыпь ящики, свёрнутые чехлы и свой инструмент, сохранённый при сдаче старых машин. Дальше, за пакгаузом, лежало ровное поле; на нём стояли новые истребители — длинноносые, узкие, с красными звёздами, ещё не выгоревшими до кирпичного цвета. Между ними ходили люди в чистых комбинезонах. Никто не бежал. Над полем не было ни разрывов, ни немецкого гула.

Я всё ждал, что среди ящиков покажется знакомый горбатый капот. Потом вспомнил формуляр с подписью Лунина и пустые руки, которыми он вышел со стоянки первого сентября. Наши И-16 остались там. Здесь от них не было даже масляного пятна.

— Соколов, не стой, — окликнул Гришин. — Планшеты в штаб, вещи в третью казарму. После обеда занятия по матчасти.

— Есть.

Лунин прошёл мимо с железным ящиком. Перед самым пакгаузом остановился и повернул голову к полю.

— Яки, — сказал он.

Не похвалил и не выругал. Поставил ящик на землю, поправил очки и пошёл смотреть ближе.

В запасном полку нас не ждали поимённо. Ждали «личный состав такого-то полка» — столько-то лётчиков, столько-то техников, столько-то людей прочих специальностей. По бумаге мы прибыли одним числом. На плацу выяснилось, что число состоит из обстрелянного остатка, который молчит, и пополнения, которое говорит сразу обо всём.

Новички приехали прежде нас. Ускоренные выпуски, новые гимнастёрки, лица без аэродромного ожога вокруг глаз. Они смотрели на наши выцветшие петлицы и прожжённые рукава, как на знаки отдельного звания. Белобрысый парень у окна уступил мне нижние нары и потом весь вечер пытался спросить про фронт. Трижды начинал с того, далеко ли слышен воздушный бой, и трижды сбивался на то, сколько немец заходит с солнца.

— Когда не видишь, откуда зашёл, расстояние уже не важно, — сказал я.

Он полез за карандашом.

— Это не записывай. Пока нечего.

Парень замер с открытой книжицей.

— Почему?

— Потому что я сказал умно, а делать тебе из этого нечего. На занятии дадут порядок — его и пиши.

С верхних нар хмыкнул Дёмин. Он лежал, подложив под голову свой туго набитый планшет.

— Редкое свойство, товарищ младший лейтенант, — заметил он. — Отличать умную фразу от полезной.

— Ты тоже не записывай.

Ночью я не спал. В казарме было тепло; кто-то за стеной храпел, издалека дважды протрубил паровоз. За всё лето мне впервые не мешали ни моторы, ни стрельба, ни ожидание тревоги. Тело этой милости не поняло. На всякий стук я просыпался и искал сапоги, хотя ещё не успевал уснуть.

Утром нас повели к Якам.

Инструктор запасного полка начал не с кабины. Он положил на крыло инструкцию, рядом — ведомость занятий и велел каждому расписаться только после опроса. Гришин ответил первым. Дёмин ошибся в одном положении крана, сам поправился. Я назвал порядок действий без запинки и на вопрос про аварийный выпуск шасси полез объяснять дальше, чем требовалось.

— Не торопись, фронтовик, — оборвал инструктор. — Новая машина любит не храбрых. Новая машина любит тех, кто прочёл бумагу до конца.

Лунин, стоявший у соседнего крыла, одобрительно кашлянул.

Як после И-16 выглядел вытянутым и непривычно низким. Длинный капот съедал землю прямо перед носом. Пока машину вели к началу полосы, я дважды потерял из виду человека с флажком и оба раза слишком резко довернул, чтобы найти его сбоку. Инструктор остановил меня поднятой рукой, подошёл к крылу и постучал по нему карандашом.

— Змейкой надо, а не пьяным зайцем. От одного борта посмотрел, потом от другого. Земля никуда не убежит.

На взлёте я сделал хуже. Когда хвост поднялся и полоса открылась, машина пошла левее; я поймал её поздно, дал слишком много ноги, вернул, снова передержал. В воздух ушёл не вдоль оси, а наискось. Будь это боевая тревога с соседями по бокам, одному из нас пришлось бы убирать газ.

Наверху Як оказался понятнее. На ручку отзывался ровно, без ишачьей торопливости; там, где И-16 требовал непрерывно ловить себя, этот держал заданное и ждал следующего движения. Плавность, которой прежняя машина не доверяла, здесь годилась. Я успел этому обрадоваться и на первом же заходе расплатился за радость.

Длинный нос снова закрыл середину полосы. Я выровнял высоко, дождался земли, ударил колёсами, отскочил и зачем-то стал прижимать машину обратно. Второй удар вышел злее первого. Я убрал газ, удержал направление и докатился, чувствуя, как под ремнями горит шея.

Инструктор ждал у конца полосы.

— В воздухе хорошо, — сказал он. — Взлетал по всему аэродрому. Садился три раза за один заход. Завтра повторишь.

— Два раза, товарищ старший лейтенант.

— Третий был бы, если бы полоса не кончилась.

Дёмин отвернулся к своему планшету. Плечи у него дёрнулись.

На следующий день я снова рулил змейкой. На третий перестал метаться между краями полосы. Посадку собрал не сразу: машина то козлила, то я, помня вчерашний удар, держал её над землёй дольше нужного. Инструктор ни разу не сказал, что фронтовой лётчик обязан уметь быстрее. Он ставил в ведомость то, что видел: «руление — повторить», «направление на разбеге — исправляет», «посадка — допускается после контрольного».

Только на пятом полёте его карандаш перешёл в соседнюю графу.

В воздухе привыкание шло легче. Як принимал мои руки без прежней ежедневной ссоры. Но тела он не заменял. На учебном развороте я потянул дольше, чем следовало, и серое полезло с краёв. Пришлось ослабить. Машина могла ещё; я — нет. Эта граница переехала со мной из старой кабины в новую.

После посадки Дёмин показал на мою строку в ведомости:

— Пять полётов. А белобрысому вы вчера сказали, что на Яке вам проще.

— Проще — не значит сразу.

— Вот это ему и скажите. Первую половину он уже всем пересказал.

Белобрысый стоял неподалёку и делал вид, что проверяет застёжку планшета. Я подозвал его.

— Слышал?

— Так точно.

— В книжку запиши: Соколов на первом взлёте не удержал направление, на первой посадке дважды ударил машину. Допущен после пятого полёта.

Он посмотрел на меня — сперва неуверенно, потом с обидой, будто я отнимал у него что-то нужное.

— Зачем такое писать, товарищ младший лейтенант?

— Затем, что тебе на первом вылете будет трудно. Если кто скажет иначе, покажешь ему эту строчку.

Парень записал. Почерк у него был школьный, круглый. Слово «Соколов» заняло полстроки.

* * *

Новые машины начали ломать наше знакомство раньше, чем мы закончили занятия.

После проб мотора на капотах оставались масляные дорожки. На части машин грелись вода и масло, и механики держали взгляд на приборах дольше, чем на часах. Воздух из пневмосистемы уходил там, где не должен был. На пристрелке у одной машины после двух коротких очередей перекосило ленту правого ШКАСа. Оружейник поднял крышку приёмника, посмотрел и позвал старшего, не пытаясь закрыть задержку отвёрткой и руганью.

Самое худшее случилось с Дёминым.

Он ушёл на контрольный полёт после замены патрубка и вернулся через семь минут. С земли сперва увидели тёмный след по борту, потом — блеск на переднем стекле. Масло легло снаружи на козырёк и расползлось по нему неровной плёнкой. Дёмин построил круг шире обычного, на прямой чуть отвернул голову и до самой земли смотрел вперёд через чистый край бокового стекла.

Сел ровно. Выключил мотор. Посидел в кабине, пока Лунин не взобрался на плоскость и не заглянул к нему.

— Вылезай.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вылезай, пока не придумал, что всё было просто.

Дёмин выбрался и спустился на землю. На лице масла не было. Оно блестело на внешней стороне козырька, на капоте и дальше по борту.

Лунин провёл пальцем по дорожке, растёр каплю между большим и указательным.

— Откуда пошло, не знаю, — сказал он. — Пока не вскроем, не узнаю.

— На снижении давление держалось, — ответил Дёмин. — Температура росла, но до предела не дошла.

— Это запишешь. Остальное не придумывай.

Он велел отбуксировать машину к краю стоянки и поставил на колесе меловой крест. Дневной полёт с неё сняли. Белобрысому как раз не хватило самолёта на упражнение, и он явился к Лунину просить: ему оставалось одно, завтра проверка, потом очередь уйдёт другим.

— Давление же было, товарищ старшина.

— Было у Дёмина. У тебя может не быть.

— Так вы посмотрите. Если пустяк…

— Посмотрю. До этого она не летит.

Белобрысый не уходил. Лунин снял очки, протёр их чистым краем ветоши и снова надел.

— Хочешь на фронт сегодня?

— Хочу.

— Тогда научись сегодня оставаться на земле.

Парень ушёл к другой группе. Не понял, но ушёл.

В запасном полку были инструкции, карты осмотров, формуляры и люди, которые умели ими пользоваться. Здесь не отступали с одной площадки на другую, не искали ведомость в потерянной полуторке. Наша летняя красная очередь не могла заменить этот порядок и не должна была. Лунин положил рядом две бумаги: выданную в запе карту и старый, заляпанный лист с семью строками для И-16.

— Эти семь сюда не тащи, — сказал он мне. — Машина другая.

— Я и не тащу.

— Вижу, как не тащишь. Глазами уже графы рисуешь.

К работе он позвал не меня. Посадил моториста, оружейника и техника звена. Они выписали то, что встретилось на новых машинах: где текло, где уходил воздух, где грелось, где задержало оружие. Потом разнесли по действующей карте — что проверяется перед выпуском, что после полёта, что требует отдельной работы. Лунин следил, чтобы одна общая подпись не закрывала разные руки.

Я предложил только старое правило: пустая клетка не означает «успеем потом».

— Это оставим, — сказал Лунин. — Тут машина та же.

— Як.

— Машина, говорю. Железо всегда одно и то же: само за человека не распишется.

Машину Дёмина вскрывали до вечера. Нашли место течи, устранили, промыли, снова опробовали мотор. После пробы Лунин не выпустил её сразу: дал остыть, осмотрел вторично, записал работу в карту и поставил под своей фамилией время. Только утром крест с колеса стёрли. Белобрысый получил свой полёт на сутки позже и на проверку вышел последним.

Не все неисправности уходили так послушно. Правый ШКАС после работы оружейников на одной машине стрелял чисто, на другой снова дал задержку. Температуру держали режимом и вниманием к показаниям, а не обещанием Лунина «довести». Масляные следы вытирали, искали причину, записывали; через день они появлялись на другом борту. К концу недели чистых граф стало больше. Новых самолётов от этого не сделалось.

Параллельно шло наше, лётное.

Гришин поручил мне и Дёмину разбирать с пополнением учебные бои. Не учить войне целиком — на это у нас не было ни права, ни времени, — а проводить по тем случаям, которые уже лежали в тетради. Мы брали один разворот: три наблюдения, две разные версии, итог без приписанной причины. На следующем занятии — атаку от солнца и ошибку ведомого. На третьем — погоню за уходящим и место, где ведущий обязан её прекратить.

Белобрысый дождался своего вопроса после разбора.

— Товарищ младший лейтенант, а вы почём знаете, что немец второй парой сверху зайдёт?

В июле я бы ответил: смотрел и запоминал. В августе пообещал бы больше, чем видел. Дёмин сидел рядом и крутил карандаш в пальцах, не глядя на меня.

Я раскрыл тетрадь.

— Не знаю, что он зайдёт. Здесь четыре случая. В двух верхняя пара была, в одном её не видели, ещё в одном решили, что была, но никто не подтвердил. Поэтому перед вылетом верх проверяешь всегда. Не потому, что я знаю немца. Потому, что цена ошибки одинаковая, а случаи разные.

Белобрысый нахмурился.

— А как же тогда записать?

— Так и пиши: «верхний сектор проверять». Без немца, который тебе что-то обязан.

Дёмин придвинул к нему тетрадь.

— И основание: разбор четырёх вылетов. Если перепишете только вывод, через месяц он станет мудростью неизвестного происхождения.

— А это плохо?

— Это удобно, — сказал Дёмин. — Поэтому плохо.

Парень переписал обе строки.

После занятия Дёмин открыл рабочую тетрадь на записи двадцать девятого августа. Под моей строкой оставалась его подпись: «Проверил последствия. Основание прогноза не установлено».

— Сегодня было лучше, — сказал он.

— Спасибо.

— Я не хвалю. Просто ставлю наблюдение.

Он дописал дату и перечислил, какой материал мы дали группе. В графе «источник» не влезало, пришлось вынести на поля. Я предложил переписать набело.

— Не надо, — ответил Дёмин. — На чистой странице не видно, сколько раз мы ошиблись местом.

Через несколько дней бумаги попросили в управлении запасного полка.

Пришёл капитан из управления запасного полка, сперва к Лунину. Технический лист прочёл стоя у крыла, задал три вопроса про подписи и два — про снятые полёты. Потом велел писарю снять копию.

— Составлял кто?

Лунин назвал себя, моториста, техника звена и оружейника. Писарь записал всех четверых.

— Лётчик участвовал?

— Пустую клетку предложил Соколов, — сказал Лунин. — Семь мест для старой машины выбирали мы ещё летом. Для Яка выбрали заново здесь. Так и пишите.

Капитан повернулся ко мне.

— А у вас что?

Я отдал ему рабочую тетрадь. Он пролистал несколько разворотов и задержался на полях, где Дёмин вынес источник.

— Зачем столько оговорок? Для обучения нужен короткий вывод.

— Короткий вывод на последней строке, товарищ капитан, — ответил Дёмин. — Оговорки нужны тому, кто будет его менять.

Инженер посмотрел на него, снова на страницу.

— Сводил кто?

— Наблюдения общие, — сказал я. — Форму предложил я. Сводит и проверяет младший лейтенант Дёмин. Где источник не установлен, так и оставляем.

— Это про что?

Палец у него лежал на августовской записи.

— Про ошибочный местный прогноз, после которого четыре машины вылетели впустую.

Капитан прочёл строку до конца. Я ждал, что страницу он пропустит и возьмёт только удачные. Он подозвал писаря.

— Снимайте с оговорками. И фамилии обе. Оригинал оставить им.

Копировали в штабе, при нас. Технический лист лёг отдельно от лётной тетради: разные составители, разные подписи. На копии наших замечаний сохранились поля, зачёркивания и фраза об основании прогноза. Потом капитан расписался в получении и унёс папку.

Это ещё не было уставом. Одну рабочую копию могли положить под сукно, потерять при переезде или пустить на растопку. Но теперь наши строки лежали не только в моём планшете. И вместе с полезным выводом в другую комнату ушло право его исправить.

* * *

К концу октября полк снова набрал форму — не прежнюю: прежней не стало вместе с машинами и фамилиями, оставшимися летом. На стоянке были Яки; в строю рядом стояли люди, которых я месяц назад различал только по цвету волос; Гришин по-прежнему читал приказы тем же ровным голосом, Лунин не выпускал машину с пустой клеткой, Дёмин оставлял в тетради место для слова «не установлено». Этого оказалось достаточно, чтобы чужой состав начал становиться частью.

Белобрысый прошёл проверку со второго раза: на первом потерял ведущего в облачной кромке и вернулся один, но его не отправили обратно и не назвали трусом — Дёмин разложил маршрут, показал место расхождения и велел пройти ещё раз ведомым у другого лётчика. Во второй раз парень держался так близко, что после посадки получил выговор уже за дистанцию.

— Когда же правильно? — спросил он у меня, сняв шлемофон.

— Когда видишь ведущего и можешь смотреть не только на него.

— Это как?

— Завтра покажешь.

Он вздохнул, но книжицу не достал.

Ночью прошёл мокрый снег — не первый в Поволжье вообще и не первый по календарю, просто наш первый на этой стоянке; к рассвету земля снова почернела, а на затенённых сторонах колёс осталась белая каша. Техники сметали её щётками, а Лунин сунул палец под чехол моего мотора, проверил, сухо ли, и велел подтянуть нижний край.

После завтрака Гришин собрал лётчиков в классе, снял с доски вчерашнюю схему учебного боя, перевернул и положил на стол.

— Получен приказ о готовности к перебазированию.

В комнате перестали скрипеть лавки.

— Срок и маршрут объявлю отдельно. До этого — машины, имущество, личные вещи привести в готовность. Техническому составу списки работ к восемнадцати. Лётному — карты и связь проверить сегодня. Вопросы?

Белобрысый поднял руку, потом опустил. Гришин заметил.

— Говори.

— На фронт, товарищ капитан?

— Для парада вас сюда собирали, по-твоему?

Кто-то тихо засмеялся. Гришин подождал.

— На фронт. Московское направление.

Он сказал это без нажима. Два слова легли поверх вчерашней схемы.

Я не стал вспоминать, что знал о Москве. Большой исход не давал ни маршрута на завтра, ни высоты облаков, ни имени того, кто не вернётся с первого вылета. Для приказа у меня была только карта. Для машины — подпись Лунина. Для людей — то, чему мы успели научить и что ещё можно было исправить до отправки.

Гришин стал распределять работу. Дёмин записывал. За окном техники снимали с колёс остатки снега, и мокрые щётки шуршали по резине.

На доске под перевёрнутой схемой осталась одна не стёртая мелом стрелка. Она шла на запад.