На втором круге огонь дошёл до кабины.

Я видел это сверху и ничего не мог сделать. Хромов лежал в своём И-16 ниже линии борта, ремни держали его в кресле. Лунин уже стоял коленом на корне крыла. Двое мотористов забрасывали капот брезентом, но пламя вырывалось из-под него и лизало козырёк кабины. Ещё двое тянулись к пряжке ремней. Машина дымила так густо, что люди исчезали в чёрном облаке и появлялись снова.

Я выпустил шасси. Полоса была занята поперёк, садиться приходилось с краю, по траве. Дёмин прошёл надо мной, качнул крыльями и остался ждать остальных. Я коснулся земли, удержал машину от разворота, вырулил к стоянке и только там выключил зажигание. Пока винт дёргался перед глазами, я уже отстёгивал ремни.

Через поле бежалось долго. С каждым шагом казалось, что за спиной сейчас ударит и обдаст жаром, но взрыва не было. Горели моторный отсек, краска, бензин на земле. Брезент на капоте почернел, один моторист сбивал с него огонь лопатой песка.

Хромова успели вынуть из открытой кабины. Лунин с мотористом подняли его под спину и колени, перевалили через откидной борт и положили на расстеленный чехол. Лётный комбинезон на груди и левом плече обгорел; там, где ткань пристала, её не трогали. На лице блестела копоть. Он дышал — редко, с хрипом.

От санитарной машины подбежала женщина в выцветшей пилотке. Тяжёлая, немолодая, с серыми волосами, выбившимися из-под пилотки. Все называли её Осиповной; фамилию я тогда не знал.

Она присела возле Петьки, приложила пальцы к шее, заглянула ему в рот.

— Носилки сюда. Живо. Лицо не трите. Прилипшее не отдирать.

Я потянулся к Хромову.

— За этот край берись, лётчик. Ровно держи.

Носилки подали со второй попытки. Один ремень зацепился за обломок крыла, Осиповна отшвырнула его сапогом и сама взялась у изголовья. Мы подняли Петьку. Он застонал один раз, совсем тихо, и больше не издал ни звука.

Мимо нас бежали к машинам вернувшиеся лётчики. Их было четверо. Повреждённого ведомого Соловьёва вели под руки; по щеке у него текла кровь, но шёл он сам. Со мной и Хромовым — шестеро. Дёмин ещё не сел. Соловьёва не было.

Я увидел это, сосчитал и продолжил нести. Сейчас у меня было четыре ручки носилок, сапоги Осиповны впереди и дверь санитарной избы. Этого хватало до следующего шага.

* * *

В избе стояли четыре топчана и один стол, застеленный кипячёным полотном. На двух топчанах лежали раненые с перевязанными головами; третьего держали для тех, кого привозили с поля. Хромова положили на стол.

Полковой врач прибежал вслед за нами, ещё застёгивая гимнастёрку. Осиповна уже ножницами срезала свободные клочья комбинезона. То, что прилипло к коже, оставляла на месте. Врач осмотрел лицо, грудь, руки, выслушал дыхание и коротко велел готовить сухие повязки и укол. Потом спросил, сколько Петька пробыл в огне.

— Не знаю, — ответил я. — После остановки меньше минуты. До того горело из-под капота.

— Сознание терял?

— В воздухе отвечал. Потом не отвечал.

Это были нужные ему сведения. Всё остальное — жёлтый кок, недоведённый разворот, открытый сектор — в избе ничего не меняло.

Осиповна вымыла руки из жестяного рукомойника, вытерла их чистым полотном и стала подавать врачу перевязочный материал. Двигалась она медленно только с виду. Пока я успевал понять приказ, нужная вещь уже была у неё в руках.

— Держи кисть, — сказала она мне. — Не за пальцы. Выше.

Я держал целее обожжённую руку Петьки, пока врач закрывал ожоги сухими повязками. Пальцы у него подрагивали. На ногтях осталась земля с полосы.

— В госпиталь повезём? — спросила Осиповна.

Врач ещё раз послушал дыхание.

— Машину готовьте. Пока не трогать. Пульс проваливается.

Он не сказал ни «выживет», ни «не выживет». Осиповна тоже не спросила. Она поправила под Петькой простыню так, чтобы складка не давила на спину, прикрыла его лёгким одеялом и перешла к раненому на соседнем топчане. У того повязка на виске промокла; Осиповна сменила наружный слой, не разбирая всё заново.

Меня оставили сидеть у стены. Я смотрел, как грудь Хромова поднимается под одеялом, и каждый раз ждал следующего движения.

Гришин пришёл после сумерек. На нём всё ещё была лётная куртка. Сначала поговорил с врачом у двери, потом подошёл ко мне.

— Мост цел, — сказал он. — Подъезд разворотило, настил держится. По нему движение восстановили.

Я молча принял эту строку. Она была для Петьки, если он очнётся.

— Соловьёв не вернулся, — продолжил Гришин. — Купола никто не видел. Его ведомый сел. Ещё две машины повреждены, люди целы.

С Хромовым получалось три повреждённых. Одна из них уже догорала у края поля.

— Кто бил по вам?

— Истребитель с жёлтым коком. Тот же знак, что встречали раньше. Кто сидел в кабине, не знаю.

Гришин посмотрел на меня внимательнее.

— Правильно. Не знаешь — так и пиши. На утренний вылет тебя не ставлю.

— Я годен.

— Это не просьба. Посидишь здесь, пока врач не выгонит. Потом четыре часа сна. Дёмин утром поведёт.

Он положил ладонь на край топчана, не касаясь Хромова. Постоял так несколько секунд и вышел.

Ночь устроилась в избе без темноты. Под потолком коптила лампа, у стены горела маленькая коптилка. Врач дважды возвращался к Хромову, слушал грудь, считал пульс и уходил к новым раненым, которых привозили с дороги. Санитарную машину всё держали готовой. Ехать было нельзя: Петька слабел быстрее, чем освобождалась дорога.

Осиповна работала одна только короткими промежутками. То появлялся санитар, то врач, то шофёр приносил воду. Но каждый раз, когда Хромов начинал метаться, первой рядом оказывалась она. Проверяла повязки, смачивала ему губы, поправляла одеяло. Уколы делала только после того, как врач называл ампулу и время.

— Осиповна, вы присядьте, — сказал я под утро.

— Сядешь — ноги вспомнят, что устали.

Это была самая длинная её реплика за ночь.

Она заметила, что я держу Петьку за запястье, будто сам могу удержать там пульс.

— Не жми. Просто ладонь положи.

Я положил ладонь поверх его руки. Кожа на пальцах оставалась тёплой. Хромов не открыл глаз.

Этой же рукой он позавчера показывал мне, как заранее напрягать ноги и живот перед перегрузкой. Не объяснял, откуда знает, не спрашивал, почему ведущему приходится учиться у ведомого. Просто встал возле топчана, упёрся ладонями в бока и заставил повторить трижды. Потом первым после каждого вылета спрашивал, чисто ли в глазах. Гришин приказал ему докладывать за меня, и Петька ответил «есть» так быстро, что я тогда рассердился.

Теперь ногти с землёй лежали неподвижно под моей ладонью. Я мог перечислить всё, что он сделал правильно в последнем бою: держал место, предупредил о бомбах, принял внешний сектор, повёл горящую машину к полосе. Перечень не менял дыхания. Я всё равно продолжал его составлять — не для оправдания, а потому что без счёта фактов в голове сразу возникал один и тот же кадр: серое поле зрения, нос ниже нужной точки, трасса по правому борту.

За стеной проехала машина. Я поднялся, думая, что пришли за ним. Осиповна выглянула в сени и вернулась.

— Не за нами. Сядь.

Я сел. Она не обещала следующую машину и не объясняла, сколько Петьке осталось. Поставила возле меня кружку с остывшей водой и велела пить самому. Только тогда я заметил, что язык прилип к нёбу, а пальцы снова дрожат — не от перегрузки, от пустоты после неё.

* * *

Под утро он очнулся.

Дыхание изменилось. Я наклонился.

— Петька.

Глаза открылись не сразу. Нашли меня.

— Мост? — выдохнул он.

— Стоит. Машины идут.

Он услышал.

Губы сложились трубочкой. Привычное движение. Короткий свист вниз.

Воздух вышел без звука.

Петька попробовал ещё раз. В груди захрипело.

— Не надо.

Я накрыл его руку своей.

Он больше не пробовал.

Глаза закрылись. Между вдохами стало слишком далеко.

Один. Пауза. Ещё один.

Потом — ничего.

Я ждал.

Позвал Осиповну.

Она подошла, проверила пульс на шее, послушала у рта. Расправила край повязки, хотя поправлять уже не требовалось.

— Хромов Пётр? — спросила она.

— Пётр.

— Младший лейтенант?

— Да.

Осиповна записала в журнал фамилию, звание и время. Затем накрыла ему лицо простынёй.

В графе причины она вывела несколько коротких слов. Не «удержал переправу», не «посадил горящую машину». Для журнала существовали ожоги и смерть на медпункте. Всё остальное предстояло сохранить тем, кто видел.

На соседнем топчане застонал раненый. Она закрыла журнал и пошла к нему.

* * *

Хромова вынесли в сени и положили на носилки у стены. Соловьёва там не было: его машина упала за лесом, и поисковая команда ещё не вернулась. Рядом лежала аккуратно сложенная шинель, которую позже дадут накрыть Петьку перед выносом.

Я вымыл руки над тазом. Вода стала серой от копоти. Под ногтями осталась тёмная полоска; я тёр её мылом, пока Осиповна не отобрала кусок.

— Кожу сдерёшь.

Я опустил руки. От меня ждали слёз, ярости, хотя бы удара кулаком по стене — не люди, я сам ждал. Ничего не пришло. В голове теснились мелкие обязанности: сказать Гришину точное время, проверить, записали ли Хромова, узнать о поисковой команде, не дать списать жёлтый кок за имя пилота. Такой порядок мог показаться холодом. На деле он был единственной перегородкой между мной и простынёй в сенях.

Когда я обернулся, Осиповна уже смотрела на меня. Без жалости и без настороженности — как ночью смотрела на повязку, проверяя, держит ли. Потом вернула мыло на край рукомойника и пошла в избу. Никакого утешения она не предложила. За это я запомнил её лучше, чем запомнил бы речь.

На дворе рассвело. Механики уцелевших машин уже начинали осмотр, но моторы не запускали. Гришин исполнил приказ: утренний вылет перенесли, Дёмин ждал задачи у штаба. У обгоревшего И-16 выставили часового, пока оружейники не снимут ленты и не проверят, что осталось от боекомплекта.

Лунин сидел на перевёрнутом ящике возле своей землянки. Ладони у него были перевязаны полосами марли — обжёг, когда тянулся к ремням. Увидев меня, он поднялся.

— Умер?

— На рассвете.

Лунин посмотрел в сторону санитарной избы.

— Соловьёва нашли?

— Пока нет.

Он снял с ящика пилотку, надел. Его взгляд задержался на моём лице, потом на вымытых руках. Я ждал обычного вопроса — как держусь, что было в бою, почему не дожал. Лунин спросил другое:

— Ремни у тебя после посадки не прихватило?

— Нет.

— Всё равно проверю.

Он ушёл к стоянке, держа перевязанные ладони перед собой, и ни разу не обернулся.

В палатке никого не было. Тетрадь лежала на топчане Дёмина там, где он оставил её перед вылетом. Планшет стоял у ножки. Я перенёс тетрадь к своему месту, открыл чистый разворот и сначала написал два имени.

Соловьёв — не вернулся; парашюта не видел.

Хромов — умер после посадки.

Ни «погиб по моей вине», ни «сбит Ланге» я не написал. Первое было выводом, который нельзя измерить. Для второго у меня имелся только жёлтый кок.

Ниже пошли наблюдения.

Предупреждение пришло поздно: противник начал с высоты. Первая пара связала Соловьёва, вторая ударила по нему, когда он выводил повреждённого ведомого. Значит, одной пары прикрытия для повреждённой пары недостаточно, если противник сохраняет эшелон сверху. Нужен заранее назначенный резерв; он не должен уходить за первой атакой вниз.

Оборонительный круг позволил семерым оторваться от прикрытия и спуститься к своим. Он не остановил заходы и не вернул высоту. Значит, круг — способ выйти из боя, а не место, где можно ждать победы.

У меня сужалось зрение. Я разгрузил машину раньше потери сознания. Остался в строю, но на несколько секунд открыл внешний сектор. Рядом поставил две черты: раннюю разгрузку не отменять; ведомому заранее знать, кто принимает внешний сектор, если ведущий разгружается.

Потом нарисовал четыре пары — не красивыми ярусами, а так, как они действительно распались в бою. Отдельно отметил Дёмина и его ведомого: они не погнались за жёлтым коком, а пересекли повторный заход и вывели нас домой. Это тоже было фактом.

Карандаш дважды ломался о бумагу. Я точил его ножом и продолжал.

Дёмин вернулся, когда на странице появился первый вариант нового порядка. Он снял планшет, положил на свой топчан и не спросил про Хромова: пустое место у входа и моё лицо уже ответили.

— Что пишешь?

Я развернул тетрадь.

Он прочёл стоя. Палец остановился на словах «верхний резерв».

— Из кого? Восемь машин — это четыре пары. Одну оставим наверху, к бомбовозам пойдут шесть. Повреждённого выводить второй парой — останется четыре.

— Знаю.

— Тогда это тоже строкой. Иначе прочтут как бесплатное усиление.

Я дописал на полях: «Цена — меньше машин в первой атаке».

Дёмин сел напротив, взял обломок карандаша и на пустом листе повторил наш круг. Не ровный, каким его рисуют перед вылетом, а растянутый: повреждённая машина внутри, снаружи две пары противника, наверху оставшаяся пара.

— Соловьёв всё сделал по приказу, — сказал он. — К своему спустился. Первого отогнал. Если напишем только про резерв, молодые решат, что он сам подставился.

— Поэтому возле его имени будет: «ведомого вывел».

Я дописал. Рядом оставил пустое место для показаний спасённого лётчика. Мы оба видели бой из других углов; присваивать ему последние секунды Соловьёва было нельзя.

— Круг? — спросил Дёмин.

— Сработал как отход. Не как запрет немцу входить.

— Так и пиши. А сигнал был виден всем.

Это мы тоже внесли: два качка, снижение, повреждённых внутрь. Семеро поняли этот порядок без общей радиосети.

Дёмин долго смотрел на две фамилии сверху. Потом закрыл свой планшет.

— Гришину я доложу про резерв сам. Ты сейчас скажешь — он услышит вину вместо расчёта.

— А её нет?

— В расчёте — не должно быть.

Он вышел, оставив мне свой карандаш: мой укоротился до двух пальцев, а работа оставалась незаконченной.

Позже на постановлении ГКО я увидел ту же дату — 17 июля 1941 года. В Москве органы Третьего управления НКО преобразовали в особые отделы и передали НКВД. До нашего аэродрома новая вывеска дошла не в это утро: у Веселова оставались прежнее название должности и та же папка. Перемена догнала полк позднее.

Когда Лунин вошёл, страница была исписана донизу. Он не заглядывал через плечо. Увидел два имени сверху, стружку карандаша на одеяле и чертёж из четырёх пар.

— Гришин велел тебе спать, — сказал он.

— Допишу последнюю строку.

Я записал: «При повреждении одной пары верхний резерв прикрывает её выход. Общий сигнал — до боя».

Лунин постоял у входа лишнюю секунду. Вопрос у него был — это слышалось в паузе. Но он только опустил полог, заслонив утренний свет, и ушёл.