Шестнадцатого июля Хромов опять свистнул перед взлётом.

Стоял у моей машины, пока Лунин проверял заплаты на крыле, натягивал крагу и посвистывал без мелодии — коротко, вниз. К утру четырнадцатого техники закрыли все дыры, привезённые нами с переправы. Новая перкаль серела поверх старой краски, будто крыло залепили газетой. Лунин надавил на одну латку большим пальцем, остался доволен и велел мотористу убирать стремянку.

Стоянка уже проснулась, хотя солнце едва вышло из-за леса: под деревьями кашляли непрогретые моторы, оружейники тащили ящики с лентами, у бензозаправщика ругались из-за помятой бочки. После прошлого боя три машины пришли в дырах, но ни у одной не были пробиты баки или тяги управления; техники получили две ночи и вернули все три в строй. На войне это считалось хорошей новостью. Никто не прибавлял, что следующая очередь может лечь на десять сантиметров левее.

— Своя готова? — спросил я Хромова.

— Моя раньше вашей готова. Старшина на вас больше времени тратит.

— На нём дыр больше, — отозвался Лунин из-под крыла. — И в машине, и в голове.

Хромов перестал свистеть, усмехнулся одним углом рта. Нос у него опять облупился на солнце. Обычный Петька — живой, выспавшийся, ничем не показывающий, как позавчера держал меня от падения одной короткой очередью.

Карточку выпуска после осмотра вернули Лунину, но он всё равно не отходил от машины, пока я не попробовал ремни и не прошёлся взглядом по приборам. Он не спрашивал, вернётся ли серая пелена. Такие вопросы задают тогда, когда ответ что-нибудь меняет; здесь ответом мог стать только приказ Гришина.

В штабной избе Гришин ждал у карты. Рядом стоял Дёмин с карандашом за ухом; тетрадь осталась на топчане вместе с планшетом.

На столе лежала телефонограмма, оборванная посреди строки. Дежурный успел принять направление, высоту и слово «прикрытие», затем связь с передовым постом пропала. Гришин не пытался восстановить отсутствующие числа догадкой: провёл на карте короткую черту от западного края к переправе и отодвинул бумагу.

— Пост дал большую группу с запада, — сказал Гришин. — Двухмоторные и сильное прикрытие. Числа нет: провод оборвался на середине передачи.

— До рубежа сколько? — спросил Дёмин.

— По времени — уже мало. Встретите снизу.

Он не стал делать вид, будто это поправимо. Провёл костяшкой по синей нитке реки, остановил палец на переправе.

— Поднимаю восемь. Четыре пары. Девятая машина остаётся на земле, резервом.

Кто-то у двери втянул воздух. Когда противник шёл большой группой, оставить исправный самолёт казалось расточительством. Гришин услышал.

Девятая машина стояла с полными баками, и для неё был лётчик. Но четыре пары уже представляли собой порядок, который люди успели проверить хотя бы одним боем; девятый превращал бы одну из групп в тройку или оставался бы без ведомого. Гришин выбрал лишний исправный самолёт на земле вместо лишнего одиночного в воздухе — решение, за которое отвечать предстояло ему.

— Одного девятого я наверх не пошлю. Или пары, или возвращаемся к тройкам. Возражения?

Никто не ответил.

— Дёмин ведёт верхних. Соловьёв держит правый край. Соколов с Хромовым — левый. Рации не хватит на общий разговор, поэтому смотрите на ведущих. Качнул дважды и пошёл вниз — замыкаем круг, повреждённых внутрь. Не геройствовать за уходящим вверх. Наша задача — сорвать удар по переправе и вернуться, а не доказать немцу, кто красивее летает.

Он посмотрел на меня.

— Медик допустил?

— Допустил, товарищ капитан.

— При первом сужении зрения разгружаешь машину. Не ждёшь темноты. Хромов, если ведущий поплыл — принимаешь решение сам.

— Есть.

— И не тащишь его ценой своей машины.

Хромов помедлил ровно столько, чтобы приказ не прозвучал лёгким.

— Есть, товарищ капитан.

Мне Гришин ничего больше не сказал. Пятнадцатого мы дважды крутились над дорогой без боя; серое показывалось у края и уходило, когда я раньше отпускал ручку. В журнале медосмотра после этого появилась короткая строка: «К полётам годен». Строка разрешала взлететь. Договориться с кровью в чужом теле она не могла.

Мы вышли из избы не строем, каждый к своей машине. Дёмин по дороге вынул карандаш из-за уха, помедлил и сунул в карман: в кабине он был ни к чему. Соловьёв задержался у своего ведомого, проверил, как тот застегнул шлемофон, и сам подтянул ему ремень под подбородком. Никакой речи перед боем не получилось. Восемь лётчиков получили высоту противника, направление и задачу; остальное решалось уже не словами.

На стоянке уже запускали моторы. Хромов забрался в кабину, защёлкнул ремни и, пока моторист прокручивал винт, ещё раз свистнул — тот же короткий обрывок без начала и конца. Я слышал его сквозь кашель соседнего двигателя. Потом винт схватил воздух, звук пропал.

* * *

Нас вывели под противника поздно.

Пока набирали, стрелка высотомера ползла исправно, но слишком медленно. Земля отступала, река становилась жестяной полосой, а цель уже висела впереди и выше: строй двухмоторных машин, растянутый над западным краем рубежа. Над ним, там, где солнце выбеливало небо, время от времени вспыхивали крылья прикрытия.

Я насчитал две четвёрки и бросил. Между ними могли идти ещё машины, скрытые блеском. Точного числа не требовалось, чтобы понять главное: высота была у них.

Мы поднимались четырьмя парами. Дёмин шёл выше и впереди, Соловьёв держал справа, ещё одна пара — за ним. Хромов висел у меня сзади и справа, не прилипая, но и не отпуская дальше условленного. После переправы он больше не угадывал, куда я поверну. Смотрел и ждал движения машины.

Немцы не спустились нам навстречу. Бомбардировщики продолжали к рубежу, а истребители сохраняли запас сверху. Это могло быть заранее рассчитано, могло оказаться обычной работой прикрытия. Из моей кабины чужого замысла видно не было. Было видно только, что до бомбардировщиков мы ещё не добрались, а нас уже могли бить.

Дёмин качнул крыльями: вижу.

Первая немецкая пара сорвалась сверху почти сразу. Не нырнула в середину нашего строя — прошла по краю, дала короткую очередь по Соловьёву с ведомым и на скорости снова полезла вверх. Соловьёв довернул вслед лишь настолько, чтобы провести огнём, и вернул машину. Всё правильно. Терпеливо. Так он и летал.

Его ведомый отстал.

Сначала на полкорпуса, потом на длину самолёта. Из-под капота тянуло тонкой сизой ниткой. Мотор ещё работал, но машина проседала и не держала места.

Соловьёв увидел. Свалился к нему, встал со стороны нового захода и прикрыл собой. Не полез за немцем, не потерял голову — сделал то, ради чего мы вообще упрямо держались пар.

Вторая немецкая пара пришла не оттуда, куда смотрел он.

Я увидел её слишком поздно: два тёмных креста отделились от белого пятна над первой парой. Соловьёв успел поставить крыло дыбом, пропустить первую трассу за хвостом. Ведомый тем временем нырнул под него и ушёл ниже. Пара сработала — повреждённый получил свои секунды.

Соловьёву их не осталось.

Второй «мессер» ударил сверху-сзади. С правого крыла И-16 полетели клочья полотна и светлые осколки, машина кувыркнулась через нос. Соловьёв ещё раз показался мне в просвете — боком, с целой кабиной, — потом самолёт вошёл в крутое падение. Я искал белый купол, пока его не заслонил собственный капот. Купола не было.

Немцы ушли вверх той же парой. Они ничего не доказывали и не оставались посмотреть.

Семеро.

Повреждённый ведомый Соловьёва всё ещё тянул к своим. Он держался под чужим крылом, а чёрная точка машины его ведущего падала к земле.

Бомбардировщики тем временем дошли до реки. Под их брюхом отделились чёрные точки.

— Бомбы! — крикнул Хромов, хотя слышать нас могли, кажется, только мы двое.

Внизу поднялись первые разрывы. Два легли у западного подъезда к переправе, один — в воде, ещё несколько скрылись в дыму. Мост не исчез: между чёрными столбами мелькнула светлая нитка настила. По ней кто-то ещё двигался, маленький и упрямый.

До бомбардировщиков мы не дотянулись. Истребители снова пришли сверху.

* * *

Дёмин дважды качнул машину и пошёл влево-вниз.

Мы знали этот сигнал. Слов через треск не требовалось. Я повторил движение, Хромов лёг за мной; правая пара подтянула повреждённого внутрь. Через несколько оборотов разрозненные машины замкнулись в широкий нисходящий круг. Каждый видел хвост впереди и внешнюю сторону витка. Тот, кто лез к одному, подставлялся следующему.

Немцы били снаружи. Пара проходила по касательной, обжигала край трассой и уходила набором, а её место занимала следующая. Никто не пытался крутиться с нами у земли. Они сохраняли скорость и выбирали момент. Мы расходовали бензин, высоту и руки.

Рация то оживала, то захлёбывалась треском. От Дёмина долетел обрывок: «…внутрь… дымит…» Потом чужое дыхание, щелчок — и снова пусто. Хромов был рядом, его голос держался лучше.

— Вижу справа.

— Держи место.

— Держу.

На очередном заходе немец прошил машину перед нами. Её дёрнуло, левый элерон повис рваным лоскутом, но лётчик не выпал из круга. Его ведомый сместился наружу, принял следующий заход на себя и заставил атакующего отвернуть.

Мы оседали ниже. У земли преимущество немецкой высоты становилось меньше, зато места для ошибки не оставалось. Река выросла из карты обратно в воду; стали видны воронки на подъезде, разбросанные телеги, люди, бегущие к настилу. Переправа стояла. Бомбардировщики уже отворачивали на запад, не строясь для второго захода.

Нам бы продержаться ещё несколько минут и выйти всем, кто остался.

Руки у меня налились усталостью. И-16 не отпускал ручку ни на секунду; каждую машину в круге приходилось держать самому. После нескольких виражей серое один раз тронуло край зрения. Я ослабил натяг, круг на миг распух, Хромов закрыл наружную сторону. Всё по условленному. Зрение вернулось.

— Нормально? — спросил он.

— Нормально. Смотри вверх.

Он мог сказать, что видел. Не сказал.

Сверху справа показалась ещё одна пара. Ведущий шёл чуть впереди, ведомый выше. На коке переднего мелькнул жёлтый цвет — только на мгновение, между солнцем и капотом. Этот маркер я уже видел в прежних боях. Имени он не доказывал, но ошибиться с самой машиной было трудно.

Они выбрали нас с Хромовым.

Ведомый остался выше. Передний начал пикирование по внешнему краю круга, с упреждением на Петькину машину. Чтобы сорвать ему прицел, мне требовалось довернуть навстречу и поднять нос — коротко, резко, пока немец ещё не открыл огонь.

Я потянул.

Тело прижало к сиденью. Ремни врезались в плечи. Небо над прицелом стало выцветать, и почти сразу по краям сомкнулось серое — раньше, чем позавчера. Я уже несколько минут тянул круг, и руки приняли новый рывок свинцовой тяжестью.

Приказ Гришина был прост: не ждать темноты.

Я отдал ручку на ладонь. Снял часть перегрузки. Серое остановилось, но нос И-16 не дошёл до нужной точки. Я остался в сознании и на мгновение открыл внешний сектор.

Немец прошёл через него.

Короткая очередь.

По Хромову.

* * *

Петькину машину толкнуло вбок. С капота сорвало лист металла. За кабиной брызнуло тёмным, крыло вздрогнуло, но не сложилось.

— Петька!

Он не ответил.

Я довёл разворот уже без перегрузки, увидел жёлтый кок впереди и дал очередь вслед. Поздно и далеко. Трасса прошла ниже. Немец ушёл вверх к ведомому.

Дёмин свалился на них сверху нашего круга — не погнался, а пересёк линию нового захода. Его ведомый остался сзади и прикрыл. Жёлтый кок отвернул. Второй «мессер» прошёл над ними и тоже полез вверх.

Из-под его капота потянулся белый дым. На ветровом стекле блеснули брызги, потом дым потемнел, прижался к левому борту. Между створкой капота и крылом показался огонь — сначала узкий, рваный потоком, затем длиннее.

— Петька, вниз! На площадку! Слышишь меня?

В наушниках что-то хрипнуло.

— Слы… Веду.

Одно слово. Больше рация его не передала ничего.

Хромов вывалился из круга к востоку. Я пристроился слева и чуть выше, оставляя расстояние: в дыму легко было столкнуться и потерять обоих. Дёмин с ведомым держались над нами. Остальные уходили ниже, прикрывая две повреждённые машины. Немецкие пары ещё несколько раз показались сзади, но к нам не спустились: собрались возле своих бомбардировщиков и отвернули на запад.

Пламя росло. Оно било из-под капота, ложилось вдоль борта и на каждом рыскании приближалось к кабине. Хромов держал машину неровно: то заваливал левое крыло, то резко подбирал. Один раз И-16 клюнул носом так глубоко, что я решил — всё. Но Петька выровнял его у самой земли.

— Прыгай, если не видишь! — кричал я. — Петька, прыгай!

Он не прыгнул. Не мог открыть ремни, не слышал, решил дотянуть — я не знал. Высоту мы уже потеряли, земля шла близко и быстро. Я перестал кричать про парашют.

— Полоса впереди. Чуть левее. Держи левее.

Он повёл левее.

Аэродром показался за лесной полосой: серый прямоугольник, тёмные точки машин под деревьями, санитарная полуторка у избы. Кто-то на земле уже увидел дым. По краю поля побежали люди.

Я качнул крыльями Дёмину и показал вниз. Он остался над Хромовым, а я вырвался вперёд, прошёл над полосой, обозначая заход. С земли дали ракету. Цвет я не разобрал в дыму, но люди оттаскивали с кромки бочки и тележки, освобождали поле.

Хромов вышел к полосе без шасси: не стал тратить последние секунды на рукоятку. Винт у него ещё тянул, потом дёрнулся и встал. И-16 сразу просел.

— Нос держи! Петька, держи!

Машина коснулась земли брюхом, подпрыгнула, ударилась снова. Её развернуло поперёк полосы. Правое крыло зарылось в грунт, хвост хлестнуло вокруг, из-под капота выплеснулось пламя. И-16 пропахал ещё несколько саженей и замер у самой кромки.

Я прошёл над ним, не имея места сесть. Внизу к горящей машине бежали Лунин, мотористы, люди от санитарной полуторки.

Кабина не шевелилась.

Из неё никто не выбирался.