Такой же настойчивый стук повторился еще и еще. Я прижался ухом к двери, чувствуя, как створка подо мной движется, отворяясь. Следом за ней я провалился в свежую октябрьскую ночь. Легкие мои, казалось, не хотели впускать кислород, сжались, но я старался вдыхать и выдыхать через силу. Как рыба на берегу. Я тер кулаками глаза, пробовал открывать их и в узкие щелочки возле носа своего я видел сапоги, покрытые росой, и выше – заправленные в голенища спортивные штаны. Дым вышел из избы следом за мной. Пришлось обгонять его, ползти на животе, загребая локтями. Но с каждым вдохом мне становилось все лучше, меньше кружилась голова, отдельные звуки стали яснее. Я отполз к забору, оперся об него рукой и постарался сесть.

– Живой! Господи, живой!

Красное в отраженном пожаре Тамарино лицо было теперь напротив, я пытался сосредоточить на нем взгляд, но черты расплывались. Я чувствовал касание ее влажных губ к моим огненным щекам и не верил в это чудесное спасение.

– Попробуй встать. Отойдем на улицу, там полегче дышать.

Тамара закашлялась. Я очень хотел ответить, но лишь открывал рот, прихватывал ветер с дымом напополам и тоже оглушительно кашлял. Ноги не держали. Как пьяного, она отволокла меня за калитку, перевела через дорогу к забору покойной Раи. Глаза слезились и болели, я тер их кулаками и начинал все лучше различать лампасы на Тамариных штанах, руки ее и мой погибающий в огне дом. В темноте я не сразу понял, что начался дождь. Укрываться от него не было никаких сил, и мы так и остались на выгоревшей за лето траве, привалившись к чужому забору. Отдышавшись немного, я взял Тамару за руку и снова попробовал голос. Хоть и со скрипом, слова выходили, отрывистые, похожие на собачий лай. Но я должен был сказать ей, сейчас. Раньше еще должен был сказать, но я такой трус, Тома. Тома! Я же не люблю тебя. Понимаешь? Я и не знаю тебя. То есть знаю, но не так. Тома, нет, послушай! Это же ложь. Зачем? Притворяться.

Она гладит меня по голове, целует в лоб. Дождь разошелся, на кончиках пальцев ее собираются капли. Огонь больше не гудит, а шипит под внезапной влагой. Тома шепчет:

– Подумаешь. Не любит он. Кто ж это за полгода кого полюбить успеет. Я сама, может, не знаю еще. Глупый! Глупый!

Я так много не успел сказать, я готов, но свет перебивает меня. Голубой проблесковый огонек гуляет по всей деревенской улице. Они не стали включать сирену, но от одного только мерцания «мигалки» пожарной машины, от тарахтения ее двигателя исчезает всякая интимность. И я молчу.

Я не заметил, в какой момент появился Константин. Он усадил нас в машину, врубил печку. В тепле силы оставили меня. О Дочке я вспомнил не сразу, а вспомнив, подорвался искать ее, но не смог справиться с тугой ручкой автомобильной двери.

– Куда собрался? А, коза. Там она, возле бань носится. Я, пока шла, видела ее, все с ней хорошо. Поспи, поспи. Сейчас врачи приедут.

Какие врачи, зачем? Тома что-то ответила, но я не успел услышать. Меня затягивало в тяжелый сон, на самую его глубину. Кто-то резко дернул дверь наружу, и я выпал на холодный дерн.

Игорь стоял передо мной, не такой уж и великан, метр восемьдесят от силы. На голове его, бровях и ресницах словно лежала белая зола. Мясистые губы улыбались, отчего края мелких трещинок на их коже расходились в стороны, обнажая алую живую плоть. Игорь что-то говорил мне, но, оглушенный, я долго не мог расслышать.

– П-подымайся, Д-дим! Ух-ходить н-надо!

Он тянул ко мне руки, а я так боялся прикоснуться к нему и почувствовать не теплую кожу, а холод ледника. Я оцепенело разглядывал длинные его пальцы, черные плоские ногти в желобках.

– Д-да е-мое!

Он нагнулся и подхватил меня подмышки. Я старался идти сам, но ноги не слушались. Только на улице, ухватив дядьку под локоть, я попробовал стоять, а потом уже и двигать ногами. За спиной рухнула вниз крыша моей избы.

– П-пойдем. Н-нечего глядеть!

Игорь повлек меня прочь от пожара. Сначала я думал, он ведет меня к дому покойницы Раи. В окнах большой комнаты ее горел свет. Но мы прошли мимо, а потом еще дальше, пока не оказались на пустой и жидкой дороге к Большому озеру. Я так хотел спросить, куда мы идем. И как так вышло, что мы его, Игоря, похоронили, а он – вот, живой. Хотя я не видел тела его. То есть тело было, там, на дворе под простыней, но чье? И почему сгорел мой дом? Слова не шли изо рта, смертельно хотелось пить. Дядька как будто понял меня без слов.

– В-васька, с-сука!

Я кивнул. Значит, это он поджег избу и завалил выход. Но зачем?

Игорь пожал плечами. Я удивлялся тому, как спокойно легла мне на сердце новая правда. Странно было, что не сержусь, что не хочу вернуться и наказать поджигателя. Казалось, я понимаю Василия в его звериной обиде и бессильной злобе. Не на меня даже, а на таких, как я. Мелькнула мысль, что от этого спокойного понимания, может быть, не так уже далеко до любви. Под ногами чавкала жидкая грязь, с каждым шагом становилось легче. Я наконец-то смог спросить, куда Игорь ведет меня.

– Б-брат с Женькой за г-грибами пошли. Вс-стречать п-пойдем.

Я не сразу понял, кто такие этот брат и Женька. Странная догадка чуть не сшибла с ног. Я запнулся о спутанные патлы некошеной травы, но устоял. Брат – это его, Игоря, брат. Мой отец. Он нашелся?

– Он и н-не т-терялся. Г-грибы собирал, г-говорю.

Я так и шел, опираясь на его локоть, чувствуя под пальцами упругую теплую плоть. Я больше не боялся его. Стыдно было даже вспоминать мою детскую робость и то, каким чудовищем я его выдумал. Это ведь даже хорошо, что Василий теперь запалил дом. Если бы он этого не сделал, неизвестно еще, вернулся бы тогда Игорь и нашелся бы тогда отец?

Дождь кончился. Было хоть и влажно, но не холодно. За лето подлесок прогрелся так, что теперь от края бора тянуло по земле теплом, как из-под женской юбки. Я попробовал отпустить дядину руку и уверенно зашагал рядом. Теперь я мог получше разглядеть Игоря. Его проволочные волосы и брови, круглый на кончике, как у отца и у меня, нос. Одевался он, видимо, наспех, и легкая куртка его топорщилась швами изнанки, воротник подвернулся книзу. На подходе к Большому, уже в лесу, облака над нами расступились. И когда я увидел озеро, на поверхности его плавала желтеющая луна вместе со всеми звездами. Стоя на берегу под их светом, мы стали еще лучше видеть лица друг друга. Я проследил за взглядом Игоря. Он смотрел в сторону заросшей протоки. Там колыхнулся рогоз, захрустели ветки. Навстречу нам, раздвигая высокие стебли, вышел отец с корзинкой, полной грибов. За руку он вел мою сестренку Женечку. Я сначала узнал спадающие до самого пояса косы ее, а потом уже вспомнил лицо.

– Н-ну, чего замер?

Игорь положил мне на плечо свою теплую тяжелую руку.

Я колебался, переводя взгляд с одного лица на другое. С доброй, приветной улыбки сестры, с лихого и насмешливого отцовского оскала на ободряющий и мягкий взгляд дяди. Больше всего на свете хотел я теперь обнять их, каждого в отдельности и всех разом, и пойти вместе туда, где чай у печки, пироги и, может быть, даже мама… Но по ту сторону теплого моего наваждения остались Тома, и Пыжма, и Константин, и жизнь моя непростая, но единственная. Я отстранился, посмотрел на Игоря прямо, протянул ему руку.

Нет, я все-таки попробую еще раз. Придется начинать заново, да. Но вдруг получится? Женечка, не сердись, подождите меня еще. Отец! Папа. Я вернусь, и мы обо всем поговорим, по-мужски, начистоту. Потом.

Мои любимые покойники, кажется, и не думали злиться. Игорь добродушно похлопал меня по плечу, отец поднял руку и помахал на прощанье.

По кромке леса к деревне метнулась низкорослая тень динозавра.