В гости к Константину, как оказалось, я пришел очень вовремя. В доме пахло холостяцким застольем.

– Это чего у тебя?

Я на вытянутых руках передал ему кастрюлю.

– Пельмени? Вот так номер!

Константин проводил меня к столу. Там среди прочего стояла полторашка «Окского», жались к нарезанным помидорам копченые куриные ноги. Каждую неделю он, что ли, так воскресничает? Константин поджал губы:

– Повод сегодня. У жены година. Вот, поминаю. Пиво будешь?

Я согласился на полстакана, пересыпал с хлюпаньем пельмени в приготовленную миску.

– Тамаркины, что ли?

Глупо было думать, что угощение мое не приведет к разговору о Тамаре. Но обидно и неловко, что так быстро и некстати она бестелесно появилась за этим столом. Я кивнул и спросил Константина о жене.

– Да ну, дело давнее. Мы на третьем курсе женились, а на четвертом Лидка уже ходила с пузом, готовилась в академ. Вот как раз погода была как сейчас. Ветрено, но солнце пекло. Я сидел на парах. Чего сидел, все равно ни хрена не слышал? Мать уговорила пойти. Лидку с ночи еще забрали по скорой со схватками раньше срока. И вот я сижу, пялюсь в окно, как будто там мне покажут чего про Лидку, про сына. А что сын будет, так я это с самого начала знал. И все мне там, за окном, казалось тревожно. То машины сигналят с проспекта, то пробегут вдоль забора пацаны, то собаки разлаются. Все бросил, короче, вышел посреди лекции, поехал в роддом. Ты, может, чаю хочешь? Я пить не пью, так, взял для церемонии, молодость вспомнить.

Я кивнул и мягко вернул его к разговору. Константин забулькал под краном водой, зажег газ и снова сел напротив.

– Ну, обоих не стало, в общем. Доктора еще сначала юлили, тихушничали, а как мать Лидкина приехала, все уже, никак не скроешь. Два года мы с ней были, а не отпускает.

Мне хотелось узнать пол неслучившегося ребенка. Почему-то казалось это важным.

– А как же! Пацан, конечно, пацан. Пять четыреста! Богатырь. Был бы…

Мы допили пиво. И правда, в этом натюрморте, в апреле, в прибранной, но все равно какой-то дикой кухне было что-то про молодость, позднее студенчество, про обещание хорошего очень и очень скоро.

– Хороши пельмени. Знаешь, как я понял, про Томку-то? Она их лепит вроде как обычно, но хвостик ногтем придавливает. Видишь?

Константин ткнул пальцем в отпечаток на вареном тесте. Я ничего особенного не увидел, но кивнул.

– Ты ее не обижай. Раз пришла, значит, запал ты ей. Она ж как кошка, все сама.

Я не стал рассказывать, как уже успел обидеть Тамару. От пива и солнца казалось, что это не так трудно поправить. Вот пойду завтра вечером – кастрюлю надо же отдать – и объяснюсь. До того надо бы до Ветлужской сбегать, купить конфет и вина…

– А Борька здорово любит мячик. Только теряет их вечно. А так дашь ему любой, хоть футбольный, хоть теннисный, и он час-два не орет. Я ведь с ним даже на рыбалку пробовал ходить. Нет, такое ему неинтересно. Бедный пацан. Ладно, не про это сегодня. Но ты гляди у меня…

Константин комично потряс кулаком, давая понять, что не на шутку готов заступиться за Тамару и сына. Чайник свистел. Скомканная бутылка улетела в пластиковое ведро. Вместо нее появился заварник.

– Я стараюсь листовой. Вкуса больше.

Гарнитур кухни Константина наполовину был вырублен из дерева, наполовину собран из разномастных полок и ящиков. Стол был квадратный, и на нем едва помещались две общие тарелки, пустые стаканы и расписные, в тон заварному чайнику, кружки. Константин пояснил:

– Свадебный сервиз. Шесть чашек было с блюдцами, три осталось. Ты курицу будешь еще? Ну и ладно, пойду Юте отнесу. Тоже пускай помянет.

Он вышел из дому с остатками окорочков. Пес верещал ему навстречу. Я представлял, как серьезная служебная собака подскакивает на задние лапы, молотит хвостом. Такие вот умиротворяющие поминки. Чай заварился густой. В качестве сладкого вернувшийся с пустой тарелкой Константин высыпал на стол сушки и мелкую карамель.

– Я сам не очень по этому делу. Вон, за сахаром полез сегодня, а даже он закончился. Ты сам как, надумал чего?

Он хотел знать, что я решил. Уехать или остаться. А я был растерян. Я забормотал что-то несвязное про мать, про ее комнату и другие дела в городе, про то, что и здесь вроде жить пока получается. И как уехать, когда еще с отцом такая история…

Константин мрачнел:

– Ты мне без протокола скажи, на хрена вы в лес поперлись? Зачем вы вообще после похорон сюда приехали? Меня начальство уже достало с этим. Пусть потонул, ладно. Ну ведет собака в лес, и такое бывает, ты же там натоптал будь здоров. Но какие грибы в апреле, какое на хрен купание?

Я пожал плечами. Когда мне было шестнадцать, я не раз убегал из дому под слезные мольбы матери искать отца. Я забирал его из игровых клубов, баров и отделений полиции. То, что я видел и слышал там, отучило меня искать смысл в действиях и словах. Человек беспутный и слабый часто поступает так, как велит ему правда момента. Противно и горько было теперь прикидывать эту мерку к себе. От хмелевого привкуса во рту стало подташнивать. И выпил-то почти ничего, но уже чувствуешь себя каким-то нечистым. Мы молчали, цедили заварку, Константин поймал сушку и раскрошил ее в кулаке.

– Черт с ним. Главное, что это не ты.

Я знал, что не виновен ни в пропаже отца, ни в его гибели. Но отчего-то в отрицании своей причастности чувствовал какую-то гнилую ложь. Чтобы звучать убедительнее, я решил изобразить обиду.

– Да ну брось. Я сразу понял, что ты не врешь. Просто странно, что тебе как будто пофигу. Вы, похоже, не очень близки были, но все-таки…

Я говорил, что почти уверен, что он утонул. Потому что только минуту не видел его. И эту минуту он был в воде. А значит, нет смысла искать ни в лесу, ни где-то еще. Я был готов, что водолазы найдут его в первый день. Жаль, что не вышло. Но я не надеюсь увидеть его живым. Поэтому не ищу, поэтому не тревожусь о продолжении поисков. Я тараторил, понимая, что оправдываюсь. Не должен, но пытаюсь выгородить себя.

– Я тоже так думаю. Подождем. Знаешь, как бывает, сначала они на дно ложатся, а потом там брожение и это вот все. Всплывают.

Константин громко хлебнул чаю. Мне стало совсем душно и тесно в этой кухонке.

– Куришь?

Вопрос прозвучал неожиданно, и я утвердительно кивнул раньше, чем успел понять его.

– Не знал. Ты при мне вроде не дымил.

Он поднялся из-за стола. Я залепетал, что не постоянно курю, но иногда себе позволяю. По особому случаю.

– Вот и я тоже. Только у меня не сигареты.

Мы вышли со двора на свежеоструганное крыльцо. Под солнцем перила заплакали смолой, и я тут же вляпался.

– Да, липковато. Не трогай ничего лучше.

Константин достал коробочку и начал собирать самокрутку.

– Я сам пробовал растить табак. Но это же полдела – вырастить. Его потом сушить надо хитро. Игорь хорошо делал. Крепко, может, но как-то правильно. Могу дать попробовать, у меня осталось. Он у меня его на пятьсот рублей выменял, считай, продал.

Я следил за его пальцами, за прозрачной папиросной бумагой.

– Он-то прямо в газету вертел и курил. А я помельчил еще, чтобы плотнее.

С реки пахло ожившей водой. В такие весенние дни почему-то по вечерам до одури становится тоскливо и одиноко. А не пойти ли прямо теперь к Тамаре?

– На, только потихоньку. Это не чего-то там, все легально, просто предупреждаю.

Я поднес кончик самокрутки к предложенному мне огню. С одной короткой тяги влажноватый табак задымил, но не разошелся достаточно. Я вдохнул поглубже и здорово хватанул дыма. Я кашлял, Юта лаял, испугавшись, видимо, за мою жизнь, Константин ухмылялся. Довольное лицо его скакало напротив. Чуть продышавшись, сдерживая першение, я затянулся еще.

– Э-э! Не спеши ты! Говорю, крепкий.

Я кивнул и в ту же секунду навстречу мне полетели ровные, белые еще сосновые доски.